– Я хотел бы попросить у вас прощения, глядя прямо в глаза, - ответил Вико.
– Возможно, я даже встал бы на колени.

– Вы рехнулись!
– застонала я, схватившись за голову.

– Что вы, вполне здравое желание искупить свою вину!

Тут я похолодела от ужаса, потому что теперь ошибиться было невозможно. Скрипнули главные ворота дома Эттани, и до меня донесся голос одного из слуг: "...да я тебе говорю, что слышал голоса!.."

– Бегите!
– прошипела я.

– Поздно, - не без веселья в голосе ответил Вико.

– Все пропало!
– я была в ужасе.

– У вас есть только один выход, госпожа Эттани, - произнес Вико торопливо и вкрадчиво.
– Пустите меня к себе в комнату!

Нельзя сказать, что я не понимала, сколь опасным являлось это предложение. Но ничего другого придумать я не успевала, уже виднелись отблески света от фонарей, с которыми бдительные слуги обходили дом. Решетка едва слышно скрипнула, и в следующую секунду Вико очутился в доме. Свеча от резкого движения воздуха погасла, мы очутились в полной темноте.

Тут я окончательно поняла, как безрассудно поступила, но было поздно. На моей талии сомкнулись горячие руки и голос Вико прошептал мне прямо на ухо:

– Объяснить, что я делаю в вашей комнате, будет сложнее, чем найти оправдание разговорам у окна. Думаю, вы понимаете, что шум поднимать не стоит.

И руки принялись шарить по моему платью в поисках застежек и шнурков.

– Действительно, какая глупость - похищать вас, чтобы потом выслушивать нотации и отбиваться от вашего возмущенного отца, - говорил Вико, не прекращая ловко расшнуровывать мой корсаж.
– Сейчас все устроится намного проще, а результат выйдет все тот же!.. Надо же, я и не надеялся на такую удачу - с первого же раза завоевать ваше доверие... Все же вы выглядели намного более неприступной, эдакая постящаяся непрерывно святая...

Я не могу сказать, что оцепенение навалилось на меня сразу. Все же пару раз я трепыхнулась, но ситуация сложилась и впрямь безвыходная. Если бы кто-то услышал доносящийся из моей комнаты шум и пришел узнать, в чем дело, то мне пришел бы конец. Окно открывалось только изнутри, попасть в комнату Вико мог исключительно при моем пособничестве... Вряд ли господин Эттани решился бы расправиться с насильником на месте преступления - все же речь шла о Брана - но вот меня бы он повесил на собственной косе без промедления. И был бы прав - не было в сложившейся ситуации другого виноватого, кроме неразумной Гоэдиль Эттани. Ей же и предстояло платить за свою глупость ту цену, что назначил ее гость.

– Будь проклята моя глупость, - пробормотала я, и прибавила чуть громче.
– Господин Брана, прекратите отрывать крючки. Я сама сниму платье, вы можете пока присесть.

Вико, немного растерявшись, и в самом деле отстранился от меня.

– Что вы имеете в виду?

– Да то же, что и вы, - устало ответила я.
– Вы совершенно правильно все рассчитали, можете собой гордиться. Нет смысла в аффектации, у меня не так много платьев, чтобы рвать их на лоскуты. Я не буду сопротивляться, от меня и впрямь не убудет, если разобраться. Если вы рассчитывали лишить меня невинности, то должна вас огорчить - вы опоздали на несколько лет.

С этими словами я, подойдя к столу, зажгла другую свечу, и принялась расстегивать оставшиеся крючки.

Вико, и впрямь послушно усевшийся на кушетку, некоторое время наблюдал за этим действом, но затем неожиданно закрыл лицо руками и промолвил:

– Госпожа Эттани, вы невыносимы. Даже раздеваетесь вы до того отвратительно скучно, что у меня пропало всякое желание продолжать. Боюсь спросить даже, кто тот человек, решившийся после подобного вступления предаться с вами страсти.

– Мой покойный муж, - хмуро ответила я.
– Мы прожили четыре года в браке, и он, должно быть, закалился.

Вико отнял руки от лица и хмыкнул:

– Всегда подозревал, что супружеский долг, хоть и подразумевает некие плотские радости, является делом абсолютно унылым.

– Так бесчестье откладывается?
– спросила я, мрачно глядя на него искоса.

Вико разведя руками, произнес:

– Я бессилен в данной ситуации.

Все это выглядело настолько нелепо, что я не выдержала и хихикнула, впрочем, прикрывая рот рукой, чтобы не издавать слишком громких звуков. Нервное напряжение последних дней дало о себе знать.

Переговаривались мы вполголоса, чтобы не вызвать подозрений ни у слуг, наверняка изучавших сейчас старое дерево у моего окна, ни у мирно спящих обитателей дома. Из-за этого было сложно озвучивать гневные мысли или же уничтожать собеседника ядом сарказма - бесцветный шепот все сглаживал. Поэтому я без обиняков и предисловий спросила:

– Когда вы собираетесь уходить, господин Брана?

– Через час-другой, когда ваши бдительные слуги уберутся в дом и крепко заснут, - ответил Вико и прибавил после недолгого раздумья: