— Очень мило, — раздался чей-то голос.

На следующей скамье — две девушки-американки. Обе молоды и привлекательны, с длинными, беспорядочно распущенными волосами, в джинсах и свободных мексиканских блузах.

— Знак отличия, — сказал Чарльз.

— Это мы сразу поняли, — ответила та из девушек, что была посимпатичней. — Ты можешь пересесть к нам, если хочешь.

Они подвинулись, освобождая ему место между собой. Чарльз неловко плюхнулся на лавку, ушиб копчик и стал внимательно рассматривать свои туфли.

— Это исключительно добросовестная работа. Я хочу сказать, в Нью-Йорке, например, за такое наверняка содрали бы полдоллара.

— Ты что — финансист? — спросила вторая девушка.

— Не совсем.

— Тогда к чему столько разговоров об одном и том же?

— Однажды…

— А о чем ты еще можешь поговорить? — поинтересовалась Первая.

— Хотите услышать все об истории Акапулько. Я случайно являюсь крупным специалистом в этой области.

Вторая девушка прижала к губам пальчики, пряча улыбку. Ее подруга нахмурилась.

— Может, ты один из них? — Она показала пальцем себе за спину, на монумент героям.

— Из них, — машинально ответил Чарльз. — Из нас. — А все это время я думал, что я — просто я…

— Что-то мне он не нравится, — высказалась вторая девушка.

— Ой, да он нормальный парень, — возразила ее подруга. — Как тебя зовут?

— Чарльз.

— Я Беки, Ребекка полностью, а она Ливи, сокращенно от Оливии.

— Привет.

— Ты новенький? — спросила Ливи.

— Мы приехали только вчера.

— Кто это «мы»?

— Тео и я. Мой отец.

— Твой отец!

Ливи застонала, а Беки спрятала лицо в ладонях.

— Твой отец, — повторила Ливи еще раз.

Чарльз покивал головой, несколько раз покачав ею вверх-вниз — тем особым образом, который всегда так докучал Тео.

— Вы правы, совершенно правы. Моя история длинна и печальна. Во-первых, Тео и Джулия разведены…

— Большое дело! — фыркнула Ливи.

— Старая история, — сказала Беки.

— Но погодите, Тео мечтает быть моим приятелем, стать мне другом по жизни.

Ливи, ссутулившись, издала жалобный вой.

— У тебя история, а у меня жизнь.

— И у меня, — быстро отозвалась Беки, но в голосе ее не было злобы. — Только мои предки были рады, когда я от них свалила. Знаешь, какой у матери пунктик? Жизнь мне постоянно объясняла. Но это была ее жизнь, ее растраченная впустую, ее жадная до денег, ее провинциальная дерьмовая жизнь!

— Да что все они знают о жизни? — поддержала подругу Ливи. — Об их жизни, о твоей, о моей?

Чарльз не слушал ее. Его глаза были прикованы к Беки. Он решил, что она — одна из самых прекрасных девушек, встреченных им в жизни: мягко очерченный овал лица, зеленоватые глаза, губы, всегда готовые улыбнуться. У нее была длинная и изящная шея, а когда Беки шевелилась, под мексиканской блузкой свободно двигалась и ее грудь.

Голос Ливи, похожий на ее круглое лицо, кажется скучным и невыразительным, в нем нет жизни, — подумал Чарльз. Внезапно подумал.

— Всё они в дерьмо превратили, — сказала Ливи.

— Как? — спросил Чарльз.

— Как! Мы жили в одном городишке, в Индиане. Маленьком-маленьком городишке. У отца кишка была тонка перебраться туда, где есть настоящая жизнь, осознать, в каком он дерьме живет. Я тогда была такой правильной, с ума сойти. Ну, понимаешь, футбольные матчи, всякие там школьные балы, учеба. На выпускных экзаменах была первой в своем классе. N'umero uno [61] , вы уж простите мой испанский.

— Я думала, что буду там такой умной, когда ехала в университет. И ты знаешь, что оказалось на самом деле? Что я тупая, вот что. Ту-па-я! Что учителя в этой паршивой крошечной школе, куда я ходила, ничего не знают и что я так ничему у них и не научилась. В колледже, сказать по правде, было ненамного лучше. Преподаватели строят из себя шишку на ровном месте, забивают тебе голову всякой педантичной чушью, а сами даже и не смотрят на тебя.

— Однажды я встретила одного такого в студенческом городке, говорю «здравствуйте», вроде бы я такая вежливая, понимаешь? Он даже не узнал меня!

— Мрак, — согласилась Беки. — Мои предки собирали картины. «Искусство», как выражался мой папаша. Они скупали все подряд, может даже, что у них было и что-то стоящее. Но они этого не знали — они просто их покупали. Какие-то квадраты, намалеванные все в одном цвете и помеченные «№ 14», или «Авангард», или «Поп-арт». Коллекционеры!

— А что насчет лиц? — спросил Чарльз. — Теперь никто больше не рисует лиц.

— Ты что, меня разыгрываешь? — спросила Беки.

— Я серьезно. Могу поспорить, во всех прекрасно-необъятных Соединенных Штатах Америки не осталось ни одного художника, рисующего портреты. Или все-таки есть? Если бы не зеркала, все бы уже давно забыли, как выглядит человеческое лицо.