Старик уставился на деньги, потом сунул их в ящик и вставил ключ в замок.

– Если кто-нибудь попытается забрать одного из больших слонов, вы мне позвоните? – снова задал вопрос Винсент.

– Без проблем. Можно, – ответил старик со своей улыбкой на миллион батов, бросил визитную карточку Кальвино в верхний ящик стойки и захлопнул его.

* * *Винсент сидел на мраморной скамье под сине-зеленым зонтом и смотрел, как Кико заканчивает свой обряд. Она прижимала один из золотых листочков к большому уху слона – она случайно выбрала одного из слонов Бена. Приклеивать фальшивые золотые листики было непросто. Нужно было определенное везение и терпение, иначе ветер их сдувал. Золотые лоскутки разлетались по святилищу. Ветер уносил их сквозь полусгнившую железную ограду, оставляя золотой след на кустах и пальмах; вихрь уносил их вверх перед зданием Сиамского городского банка. Молодая темнокожая девушка из Исана в серой форме смотрела, как золотые обрывки кружатся над ее головой, словно тысячи бабочек. Ее задачей было подметать тонкие, как бумага, листочки на тротуаре перед банкоматом. Какой-нибудь старый рабочий в Бангкоке мог назвать эту работу особой: уничтожать всякую иллюзию, что улицы города вымощены золотом.

Когда Кико закончила, она подошла и села рядом с Кальвино на скамью. Ее улыбка была сияющей. Такая бывает у людей верующих и удачливых.

– О чем ты просила? – спросил у нее Винсент, глядя, как девушка подметает золотые листочки.

Кико поджала губы и сделала жест, показывающей, что заперла рот на замок и выбросила ключ. Обрывок золотого листика прилип сбоку к ее волосам. Кальвино осторожно снял его и протянул ей.

– Сохрани его. Это знак удачи и богатства.

Она легонько разгладила листик на его правой ладони. Над запястьем Кальвино остался золотой отблеск. Теперь он помазан. На мгновение Винсент вспомнил, как мальчиком прислуживал у алтаря. А через мгновение вспомнил липкую кровь, склеившую его пальцы в Клонг Той. Ему хотелось, чтобы ее действие – ее простая вера – отмыла их, снова превратила его в того мальчика, который шел по проходу в церкви и зажигал свечи.

– Это за прощение, – сказала Кико.

Они сидели, как обычная супружеская пара, сливаясь с толпой, и смотрели, как люди совершают обряд зажигания курительных палочек и свечей, преклоняют колени в четырех точках святилища, оставляют цветы на низкой ограде вокруг золотой статуи четырехликого бога. Кальвино вспомнил, что этот обряд был церемонией для облегчения боли. Он наблюдал за лицами – безмятежными и озабоченными, грустными и довольными, уверенными и испуганными – тех, кто окружал золотого идола Эравана. В вечер пятницы движение было очень затруднено. Бангкок всегда охватывала какая-то безумная паника в вечер пятницы, словно люди боялись, что уик-энд начнется без них. Им отчаянно хотелось побыстрее скрыться в своих клубах, барах и домах, пока демон с длинным змеиным хвостом не вытащил их из этой жизни в следующую. Кальвино посмотрел через Ратчадамри на здание Полицейского управления. Пратт находился в этом здании, звонил по телефону, пытался сделать самое трудное, что выпадает на долю любого копа: победить сотрудника управления, равного ему по рангу, возрасту и происхождению.

Кальвино вспомнил, как видел Бена Хоудли в морге всего несколько дней назад. Сыщик проходил мимо этого самого святилища, не глядя на него; он не знал, что стадо из трех восьмифутовых слонов Бена стоит как вкопанное через дорогу и ждет вызова, ждет, когда его отвезут в место постоянного упокоения, в тенистом месте в красивом, тихом вате, вдалеке от мчащихся автомобилей, где пахнет листьями и травой. Бен собрал свое стадо прямо напротив Полицейского управления. Было ли это британским чувством юмора? Смеялся ли он от души, поместив нечто прямо под носом у того, кто это ищет?

– Что ты узнал о слонах? – спросила у него Кико, когда они уже уходили из Эравана.

– Этих слонов в Таиланде никогда не забывают.

Она улыбнулась.

– А живые слоны никогда ничего не забывают.

– Да, а восьмифутовые деревянные слоны стоят того, чтобы ради них убивать.

– Что?

– Я пытаюсь понять, какой была во всем этом роль Бена. Почему его убили? За одного из этих слонов? Может быть.

Кико проследила за его взглядом и посмотрела на слона, которого выбрала для своего золотого листочка. Он был сделан из цельного куска тика и при этом свете был густого, жирного коричневатого цвета с оттенками светлого золота, расходящимися от выгнутого дугой хребта. Кико снова перевела взгляд на Кальвино, ища подтверждения. Но он отвлекся, глядя в противоположном направлении. За оградой молодая девушка из Исана пела, подметая частички золота с тротуара у банка. Золотые искорки окружали ее. Вот оно! Винсент оглянулся через плечо на слона. Ветер шевелил золотые листочки, прикрепленные к его ушам, хоботу, груди и шее. Бен Хоудли нашел идеальную банковскую ячейку в Бангкоке и идеальное прикрытие. Святилище Эраван и Главное полицейское управление.

Бартлет предложил встретиться в Клубе иностранных корреспондентов после 8.00. Он брал интервью у Чанчая и обещал принести свои заметки после интервью в клуб. Было уже больше девяти, когда Кальвино приехал в клуб, но Бартлет не пришел и ничего не передавал. Поэтому Винсент вошел и устроился поудобнее.

В последний раз сыщик приходил в Клуб иностранных корреспондентов через неделю после того, как Джефф Логан умер от передозировки наркотика. Джефф был временным членом, и Кальвино поговорил с некоторыми журналистами, которые помнили его. Он не узнал ничего интересного, не считая того, что в пятницу вечером напитки в Клубе иностранных корреспондентов стоят в два раза дешевле, и это заинтересовало Винсента больше всего. Когда человек много пьет, как Кальвино, выпивка за полцены не просто позволяет сэкономить – она позволяет напиться в два раза сильнее за те же деньги. Горький Боб однажды заметил, что эта цена, даже уменьшенная вдвое, слишком высока, потому что напитки нужно было поглощать в присутствии людей, пишущих истории, которые они называют новостными статьями, зарабатывая этим на жизнь.

Как и другие на Вашингтон-сквер, Горький Боб обвинял репортеров в том, что Америка проиграла войну во Вьетнаме. Может, это правда, может, нет, думал Кальвино. Но он чувствовал, что Горький Боб был бы полон горечи, проиграна война или нет, – просто он был таким, этот человек искал оправдания своей обиде.

Кальвино пришел один. Бильярдный стол заняла пара парней, которые, судя по тому, как тщательно и искусно они намазывали мелом кий, относились к игре очень серьезно. Полдесятка людей сдвинули табуреты в полукруг у бара и беседовали, а еще десятка два расселись за другими столами и на диванах. Один фаранг сидел, уткнувшись в «Интернэшнл геральд трибьюн». Сидящая за столиком напротив него подружка-тайка невидящим взглядом смотрела в окно на панораму Бангкока. Даже с двадцать первого этажа отеля «Дусит Тхани» город выглядел уродливым, потрепанным и неприятным. Силуэт города создавали уродливые, приземистые здания; Бангкок мог убедить пришельцев из космоса, что города – это некие случайные сборища, с которыми что-то не так.

Один или два члена клуба выложили на стол свои мобильные телефоны последней модели из Европы. Дорогие сотовые телефоны служили символами статуса, как кофе в «Старбакс». В дальнем углу играл небольшой джазовый ансамбль; пианист напевал «Саммертайм».

Кальвино сел на табурет у стойки бара подальше от уютного полукруга завсегдатаев, купил книжечку ваучеров за двести батов и заказал двойной скотч со льдом. У входа он зарегистрировался как Клиффорд Смит-Дредж. Это был еще один закон Кальвино: людям с двойной фамилией редко задают вопросы, они редко попадают в неприятные истории в клубах иностранных корреспондентов, разбросанных по Азии. Это было частью старого колониального наследия. Империя исчезла, а двойные фамилии продолжали обеспечивать прикрытие и защиту.