– Убирайся! – крикнула она, а телефон продолжал звонить.

Пока Винсент шел к выходу, она побежала следом за ним с чеком старика Хоудли в руке.

– Оставь себе, – сказал сыщик. – Я вернусь поздно ночью.

Служанка принесла ей телефон.

– Филип, – произнесла она, глядя на Кальвино и высовывая дразнящий язычок. – Я только что думала о вас. Правда. От меня как раз уходил клиент.

Лиза вернулась из школы с тетрадкой в руке. Войдя в дом, она швырнула ее на пол, расплакалась и, вся в слезах, побежала в свою спальню. Хлопнула дверь. Кальвино нагнулся и поднял измятую тетрадку. Лицо Кико скривилось от боли, как у матери, чувствующей боль своего ребенка и ответственность за то, что не уберегла его от обид мира. Винсент открыл отброшенную тетрадку, вышел на балкон Кико, сел на плетеный стул и стал листать страницы; они были заполнены датами и заметками учительницы из Международной школы. Он прочел заметку, подписанную и датированную этим утром.

«Лиза не делает успехов. Ее английский не становится лучше. Она рассеянна на уроках и сдает домашнюю работу поздно и не в полном объеме. Уровень ее английского языка ниже уровня остальных детей в классе, и Лиза все больше отстает».

Кико вышла на балкон минут через десять с покрасневшими глазами.

– Это все ее английский. Я знаю. Я должна прекратить говорить с ней по-японски. Это плохо для нее.

– Завтра Лиза начинает посещать Разговорную английскую школу Кальвино. Уроки начинаются в четыре часа дня.

Она села рядом с ним, схватила тетрадку, закрыла ее и положила на маленький столик. Глядя на изображение Микки Мауса на обложке тетрадки, улыбнулась. Потом подняла глаза на Кальвино

– Вини, мне предложили работу.

Кальвино вытянул руки над головой, зевнул и одним быстрым движением пересадил ее со стула к себе на колени. Кико обвила руками его шею, прижала свой нос к его носу. Он почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь.

– Это замечательная новость, – прошептал он.

– Эта работа в Австралии.

– В Австралии?

– Зарплата выше в два раза. И в англоязычной стране. Лизе придется говорить по-английски. – Ее голос был грустным и тихим.

Кальвино отстранился и посмотрел на нее. Она пыталась прочесть то, что было в его глазах. Чувства в них она не поняла – это могли быть печаль, облегчение, шок или недоверие. Настороженные, бдительные глаза – глаза, которые она помнила в тот момент, когда он целился из пистолета в лодку у дома миссис Лин. Глаза, которые одновременно успокаивали и тревожили. Она отвела взгляд. Кальвино указательным пальцем медленно поднял ее подбородок, пока их глаза не оказались на одном уровне.

– Ты хочешь ехать в Австралию?

Она покачала головой.

– Нет. То есть да. Я не знаю, что я хочу и что правильно. Знаю только, что это должно быть правильно для Лизы. Я должна думать о ней.

– Никто не просит тебя перестать думать о ней.

– Спасибо, – сказала Кико, кладя голову ему на грудь.

– Я забыл кое-что спросить у тебя в тот день. Помнишь, когда мы ходили в Эраван? Ты зажигала курительные палочки и свечи. Раскладывала цветы. Ты усердно молилась на жаре. Ты мне так и не сказала, о чем молилась.

Выражение ее лица смягчилось. Она подняла руку и погладила его по щеке.

– Я просила духа позаботиться о тебе. Защитить тебя, сохранить тебя. Потому что ты – хороший человек.

– И ты веришь, что этот дух тебя слушал?

Кико улыбнулась.

– Конечно, дух слушал.

Он приехал к Эравану после полуночи и устроился на мраморной скамье позади шеренги слонов. К часу ночи приехал грузовик с платформой с возгласом Клинта Иствуда на брызговиках «Не обгонять!» и припарковался позади крана со стрелой на другом грузовике. Оба водителя грузовиков и оператор крана присели на корточки на платформе, курили сигареты и передавали друг другу маленькую бутылочку «Меконга». Несколько десятков посетителей бродили кругами по святилищу и вокруг трех бирманских тиковых слонов Бена с четырьмя миллионами долларов внутри. Они несли свечи, курительные палочки, белые и лиловые орхидеи. В такое позднее время никто из них не походил на офисного служащего. Когда время приблизилось к двум часам ночи, в храме остались в основном инь, крестьяне в выгоревших голубых рубахах, водители тук-туков и такси и пара нищих.

Чем больше Кальвино изучал обряды дома духов, наблюдая за тонкостями ритуалов, выполняемых каждым из ночных молящихся, тем меньше он верил, что Бен Хоудли когда-либо был одним из них. Святилище Эраван – дом духов напротив Главного полицейского управления – было идеальным укрытием. Дело было не только в том, чтобы присвоить деньги; надо было доказать Ламонту, что у него есть яйца, доказать Даенг, что его яйца от нее не зависят, и доказать Наре, что он готов ими рискнуть. Никто не заподозрил бы фаранга, что он использует дом духов с преступными целями. Его партнеры совершили обычную ошибку – недооценили его способности, решимость и коварство.

Это был блестящий план. Бену требовались лишь рудиментарные актерские способности, которых хватило, чтобы убедить Даенг и Ламонта, что он окончательно свихнулся и погрузился в царство мирских богов, живущих во времени и пространстве. Ему нужно было показать – и миссис Лин была готова ему помочь, – что он ушел от мира материальных привязанностей и стал компьютерным монахом, погруженным в мир вечности; что он получил доступ к душе машины. Пока Бен проводил время с миссис Лин, участвовал в сеансах, впадал в транс в общественных местах, делал заявления в духе дзен насчет духов и призраков, Даенг и Ламонт подыгрывали ему, давали ему время и думали, что он опомнится. Они поверили спектаклю Бена. Вероятно, он использовал миссис Лин: он должен был понимать, что она не согласилась бы сознательно участвовать в афере, затрагивающей святилище Эраван. Кальвино посмотрел на слонов – наследство, оставленное Беном этому миру. Его личная шутка, которая обернулась против него самого. Кико считала, что смерть Бена была предостережением, знаком гнева богов. Но ведь она была верующей, подумал Кальвино.