Шрифт:
– Идем, – я не отставал, – я мяч накачал, и ворота готовы. Иди погляди. Я их нарисовал мелом на заборе, с обеих сторон.
– Одинаковые?
– Два метра в ширину, примерно полтора в высоту.
– Ладно, ладно.
Он поднял взгляд и вяло улыбнулся, впервые за несколько дней.
И я опять:
– Ну, играем? – С задором совсем уж через край.
– Ладно.
Мы пошли во двор, и было здорово.
Абсолютно здорово.
Руб падал на бетон и подымался. Два раза. Он поливал меня на чем свет стоит, когда я забивал, и завелся не на шутку. Кривой удар по воротам, и мяч полетел вроде за ограду; мы затаили дыхание и выдохнули, когда он, ударившись о край, отскочил обратно во двор. Мы даже улыбнулись друг другу.
Все вышло так восхитительно в основном потому, что на Руба как раз навалился какой-то кризис самоопределения, а я пребывал в своих обычных страданиях по поводу истории с Ребеккой Конлон. Нам стало гораздо легче. Да. Потому что мы вдруг вернулись к занятиям, которые получались у нас лучше всего: валяться и валять друг друга по двору, гваздаться в грязи да обязательно браниться, молоть чепуху и, если получается, подпакостить соседям. Уж так, без вопросов, легче. Это было радостное возвращение к старым добрым временам.
Мяч грохнул в забор так, что соседский песик залился лаем, а попугаи в клетке заверещали как резаные. Я словил мощный пинок по ногам. Руб грохнулся и ободрал руку, на которую падал. Все время соседская собачка разорялась, а попугаи вопили как сумасшедшие. Все было точно в старые времена, и Руб, по обычаю, выиграл 7:6. Но мне-то проигрыш был до лампочки, ведь все равно мы оба хохотали и не принимали ничего слишком всерьез.
На заднем крыльце нас, однако, ждало кое-что совсем другое.
Там была Сара, одна.
Первым ее заметил Руб. Он тихонько шлепнул меня по руке обратной стороной ладони и мотнул головой в сторону крыльца.
Я посмотрел.
И тихо-тихо сказал:
– Ой-ой.
Сара подняла глаза: должно быть, услыхала мои слова, и, уверяю вас, ее вид мне совсем не понравился. Помятая, уткнулась в колени, обхватила их руками, будто старалась задержать в себе воздух. Лицо рассекали слезы.
Неловко.
Вот точно так и было, когда мы подошли к сестре и стали по бокам, глядя на нее, чувствуя всякое и не зная, что сейчас делать.
Постояв, я сел рядом с ней, но никак не мог придумать, что сказать.
В конце концов Сара сама нарушила молчание. Соседская собачонка утихла, и, казалось, вся округа онемела от происходившего у нас на заднем крыльце. Будто оно чувствовалось всеми. Все чувствовали, что тут какая-то драма и беспомощность; по правде сказать, это меня удивило. Настолько я привык, что все просто происходит, равнодушно и безучастно к любым переживаниям.
Сара заговорила.
Заговорила Сара:
– Он нашел другую.
– Брюс? – спросил я, на что Руб скорчил мне изумленную рожу.
– Нет, – гаркнул он, – шведский, блин, король. А кто, ты думаешь?
– Ладно, я понял!
Тут Сара откинулась назад и сказала:
– Знаете что, уйдите пока от меня, а?
– Ладно.
Я поднялся и ушел с крыльца вместе с Рубом, и тут город вокруг как будто вновь стал холоднее самого холодного, и я понял: даже если он и вправду заметил, что у нас тут не все ладно, ему на это плевать с высокой колокольни. Он двинулся дальше. Я это чувствовал. Его смех почти раздавался у меня в ушах, ощущался на вкус. Он близко. Он смотрит. Насмехается. И холодный, такой холодный – смотрел, как моя сестра истекает кровью у нас на заднем крыльце.
Дома Руб дал выход гневу.
– Ну, видишь? – сказал он. – Не было печали.
– Это должно было случиться.
Говоря, я увидел, что на переднем крыльце сидит Стив.
Сам по себе.
– Да, но чего сегодня?
– А чего нет?
Сидя на диване, я разглядывал старое фото: Стив, Сара, Руб и я, еще совсем детишки, застыли разноэтажным строем перед каким-то фотографом. Стив улыбается. Сара улыбается. Мы все улыбаемся. И это было так странно: фотография все время висела на этом месте, а я, по сути, только что ее заметил. Улыбка Стива. Ему не плевать – на нас. Улыбка Сары. Так здорово. Мы с Рубом на вид чистые. Все четверо юные и неукротимые, и улыбки у нас такие радостные, что от них я тоже разлыбился прямо там на диване, страдая о какой-то своей потере.
«Куда все подевалось?» – спрашивал я себя. Я даже не помнил, когда нас так сняли. Может, и фотография ненастоящая?
В эту минуту Сара сидела на крыльце в слезах, а мы с Рубом валялись на диване и не могли ей ничем помочь. Стиву же вроде не было дела – ни до кого из нас.
«Куда все подевалось?» – вновь подумал я. Как могла та картинка превратиться в эту, нынешнюю?
Годы ли нас сломили?
Укатали нас?
Прошли, как белые облака-громады, и растаяли так медленно, чтобы мы и не заметили?