Шрифт:
Я знал одно: Стив поговорил со мной, и это было неплохо.
Нет, это было здорово.
Он тронулся, и я помахал ему на прощанье, но он уже пролетел пол-улицы. У нас дома на кухне я застал Октавию.
А Руба – нет.
Все, можно считать, у них закончилось.
Она выглядела шикарно.
В этом моем городе из головы, наверное, тысячи переулков.
Темные переулки, повсюду.
В каждом дерутся, режут, колотят и пинают уже упавшие тела.
Мы проходим по каждому переулку, смотрим и видим, что кто-то из побитых больше не поднимется, а кто-то встает и продолжает драться…
Наконец мы попадаем в переулок, где никого нет. Он одинок и безучастен, и только легкий ветерок бредет по его дну. И что-то шепчет мусору, подхватывает его, тащит.
Точно как меня.
Сейчас.
Этот пес.
А он крадется прочь, завидев, что в переулок заходит группа парней.
Говорят лишь их шаги, они приближаются и сразу же швыряют меня на землю. Их кулаки и боты летят мне в лицо и в корпус.
Ребра у меня трещат.
Сердце отчаянно пытается не выскочить.
Я смотрю на пса, молю о помощи, но она не приходит.
Помощь уже здесь.
Она в руках, в ногах, в запотевших голосах моих обидчиков, и, уходя, они переступают через меня и как ни в чем не бывало удаляются откуда пришли.
Кровь моя течет.
Земля холодна.
Надо мной возникает пес, смотрит на меня. Заставляет меня подумать обо всех других избитых в переулках. О победителях. О бойцах. О поверженных. И обо всех, кто не согласен остаться лежать на земле.
Пес ждет.
Глядит на меня.
Не сразу, но я подымаюсь на ноги.
Смотрю на пса – надо принимать решение.
Жажда пропитывает меня.
Заполняет.
Переливается через край.
Огнем вспыхивает у меня в глазах, и я смотрю вдоль переулка. И шагаю вперед, через боль, решая, решая. Выбирая. Понимая.
И говорю псу, что буду драться.
И жажда написана у меня в глазах.
6
Четыре слова:
– Черт тебя дери, Пушок.
Настроения выгуливать его как-то совсем не было, там более что мне пришлось довольно долго дожидаться Руба.
Сначала я сидел на кухне с Октавией.
Она, я заметил, не очень-то была рада, учитывая, что они с Рубом куда-то собирались пойти. Должно быть, это вылетело у него из головы. По крайней мере так я ей сказал. Но сам-то я знал. Руб не показывался специально. Я такое уже видел.
Он опоздает.
Будет пререкаться.
Скажет, что хватит с него этих наездов.
Для Руба это была подходящая тактика. Он был не прочь оказаться в роли негодяя.
У нас оставалась еда от обеда, но Октавия не стала. Мы вышли на крыльцо, болтали, даже умудрились посмеяться.
Я скинул куртку и предложил Октавии. Она приняла ее и через минуту сказала:
– Тепло, Кэм. – Он смотрела мимо меня. – Давненько мне так тепло не было…
Я где-то надеялся, что она говорит не только о куртке, но такими мыслями не стоило увлекаться. При таких мыслях заканчиваешь стоянием под чужими окнами и выжиданием того, что никогда не случится.
Так или иначе, когда мы вышли к калитке и я распахнул ее перед ней, Октавия вернула мне куртку.
Под луной, пришпиленной к небу, она спросила:
– Приходить больше нет смысла, так?
– Почему? – ответил я.
– По кочану, Кэмерон.
Она посмотрела вдаль, потом оглянулась.
– Все нормально.
И даже когда привалилась к калитке и руки и голос у нее задрожали, Октавия была хороша, и я это говорю не в смысле похоти. Я хочу сказать, она мне нравилась. Мне было жаль ее – за то, как с ней обошелся Руб. Какой-то миг она мне улыбалась только глазами. Такой раненой улыбкой, которой человек хочет тебе показать, что с ним порядок.