Но это был не Руб.

Я сидел, привалившись к невысокой кирпичной ограде, и увидел, как в последние остатки света вышла фигура и медленно двинулась ко мне. Это была Октавия.

Это была Октавия, и она подошла ко мне и села рядом.

– Привет, Кэмерон, – сказала она.

– Привет, Октавия.

Я обалдел.

Тут над нами, только на мгновение, склонилось молчание и обоим пошептало.

Сердце у меня бросилось в горло.

А потом упало.

Рухнуло.

Октавия смотрела на то окно, куда пялился я. Окно Стефани.

– Ничего? – спросила она, и я понял, что она имеет в виду.

– Нет, сегодня ничего, – ответил я.

– А вообще когда-нибудь?

Я не смог справиться.

Поверьте, не смог…

Огромная дурацкая слезища набухла и выкатилась у меня из глаза. Сбежала по щеке мне в рот, и я почувствовал ее вкус. Почувствовал ее соленость на губах.

– Кэмерон?

Я повернулся к ней.

– Все нормально? – спросила она.

И после этого мне оставалось лишь выложить все, как есть.

Я сказал:

– Она не выйдет ни сегодня, ни в любой другой вечер, и тут я ничего не могу сделать. – И даже вдруг процитировал Руба: – Чувствуешь то, что чувствуешь, а та девушка не чувствует ко мне ничего. Вот и все… – Я отвернулся, смотрел в затухающее небо, пытаясь не расклеиться.

И вдруг спросил себя, а почему вообще я именно эту Стефани из Глиба мечтаю ублажать, именно в ней утонуть.

– Кэм? – позвала Октавия, – Кэм?

Она просила меня взглянуть на нее, но я еще не был готов. Вместо этого я поднялся на ноги и уставился на дом. Там горел свет. Шторы задернуты, а девушки, как всегда, не видать.

Зато девушка была рядом со мной, она тоже поднялась с травы, и мы стояли бок о бок, привалившись к стене. Она смотрела на меня и заставила к ней обернуться. Она позвала еще раз.

– Кэм?

И я наконец ответил, негромко, застенчиво.

– Да?

И в безмолвии городской ночи в лице Октавии трепетал крик – она спросила:

– А ты придешь постоять под моими окнами?

Я знаю лишь, что мы что-то ищем.

Мы сидим неподвижно: я – привалившись к стене, пес – рядом.

«Не сиди, – я понимаю его мысли, – чего ты ждешь?».

Но я все равно сижу.

Мне нужен ответ. Мне надо знать, куда мы идем, что ищем.

Ветер принимается кричать. И превращается в вой – завывающий ветер, что волочит по улицам мусор, пыль и песок.

Взгляд пса обращен на меня.

Карабкается к моим глазам.

И вот тут я понимаю. Тут я и вижу ответ.

Этот пес ведет меня домой, – но это место мне не знакомо. Это новый дом и такое место, которое мне предстоит обрести с боем.

Она вломилась в меня.

Вломилась, и все.

Ее слова забрались в меня, схватили мою душу за грудки и потянули прочь из тела.

Слова и голос, Октавия и я, вот как было. И моя душа на безмолвной, заштрихованной тенями улице. И я мог только смотреть, как она берет мою руку и нежно оборачивает своими.

Я вбирал ее в себя целиком.

Было холодно, и пар вылетал у нее изо рта. Она улыбалась, а волосы то и дело падали ей на лицо, так красиво и так по-человечески. Внезапно у нее оказались самые теплые глаза из всех, что мне случалось видеть, и легкое движение ее губ словно тянулось ко мне. На своей руке я чувствовал ее пульс, он несильно тукал сквозь кожу. Плечи у нее были хрупкие, и мы с ней стояли на городской улице, которую мало-помалу заливала темнота. Ее рука держалась за мою. Девушка ждала.

Меня пронизывал беззвучный вой.

Мерцали уличные фонари.

Я замер. Совершенно замер – и глядел на нее. Глядел на ее истинность, замершую передо мной.

Я хотел излить себя, рассыпать слова по тротуару, но молчал. Эта девушка задала мне самый прекрасный в мире вопрос, а я начисто онемел.

«Да», – хотелось мне сказать. Хотелось это прокричать, поднять ее на руки, держать и повторять: «Да. Да. Я приду стоять у тебя под окном, когда захочешь», – однако ничего этого не сказал. Мой голос пробрался ко мне на язык, но так и не вырвался наружу. Он помялся где-то там и растаял, стек в горло.