– Пользуясь чаем… Потому-шта-а… нахожусь я в самой, понимаешь, глубине России, на родине, можно сказать, я хочу объявить свою поли… литическую… – он замялся опять, оглянулся беспомощно на жену.

– Волю! Политическую волю! – забубнила она. – Палец убери, ты пальцем строчки прикрыл!

– Политическую, стал быть, волю, – послушно продублировал в микрофон президент. – Пальцем, понимаешь… – он приподнял очки, утер платком слезящиеся глаза.

– Да палец убери, там дальше текст идет, понимаешь, дальше! – в истерике шипела жена.

– Да… Палец, понимаешь… им в рот не клади! – нес околесицу президент, не в силах разобрать того, что написано на сбившейся в комок бумаге. – Откусят, понимаешь, и не подавятся! Пусть не думают, что мы с вами, братцы мои, пальцем деланы!

– Г-г-а! – орала, соглашаясь с ним, пьяная площадь, и поднаторевший за долгие годы в митинговых баталиях президент окрылился вдруг, воспрял, сунул бумажку в руки оторопевшей жене.

– На, сама читай эту хренотень, – а потом гаркнул в микрофон. – Земляки! Россияне!

– А-а-а! – не помня себя, ревом отозвалась площадь.

– Про политическую волю, про завещание говори! – в отчаянье теребила его за полу пиджака жена.

– Кызылчане! Объявляю, значит, вам свою волю!– импровизировал президент.

– Коз-лов-чане, – шептал ему по слогам в ухо с другой стороны багровый от волнения чиновник, открывший митинг.

– Да пошел ты! – грозно сверкнув очами, пихнул его локтем Дед и продолжил под восторженный вой толпы, – Тут вас, понимаешь, некоторые козлами обзывают. Но… – он хитро прищурился, поднял предостерегающе указательный палец.

– Мы с вами не козлы! Мы с вами, дорогие кизылчане, и коммунистов пережили, и этих, понимаешь, переживем. Тоже мне, хитрожопые!

Площадь грохнула хохотом так, что с крыш окрестных домов слетели и заметались по небу черными точками тяжелые, отъевшиеся к осени, сизари.

– Пришипились, понимаешь, по кабинетам, народ обобрали, в ярмо запрягли, а сами жируют! – бушевал Дед. – Скажите, хотите вы жить лучше, так, как при мне, штоб, понимаешь, доллар – шесть рублей?!

– Да-а!! – тысячекратным вздохом отозвалась площадь.

– А работать с утра до ночи хотите?!

– Не-е-т!!!

– И правильно. Будет вам, дорогие кызылкумцы, доллар два рубля стоить, или рупь. Если меня опять своим президентом изберете.

– Да-а-а! – неистовала площадь.

– И штоп, понимаешь, зарплата – не ниже тыщи долларов! – несло Первого президента.

– О-о!!! – охнула площадь.

– В неделю!

– А-а-а!!! – взревела толпа.

Президент победно оглянулся на стоящее позади местное руководство.

– Во, видали, как с народом разговаривать надо? А то развели, понимаешь, бодягу. Завещание… волю… Я што, умер? Я сам кого хочешь, похороню!

Президентская супруга, в ужасе обхватив завитую в мелкие бараньи кудряшки голову, спряталась за чьей-то спиной. Областное и городское начальство лупило красные, со вчерашней бурной встречи еще, глаза, плохо разбираясь в произошедшем. Зато телевизионщики, которых на удивление много оказалось в толпе, проявились все вдруг, ринулись скопом к трибуне, словно пиратские джонки к торговому судну, обступили, ощетинились микрофонами и объективами, застрекотали камерами.

– Кзылординцы! – опять обернулся к толпе Дед, – Объявляю вам, понимаешь свою политическую волю. Иду на выборы в президенты России! Штоп, значит, был первый президент у страны, и, понимаешь, последний, Третьего не дано. Голосуй сердцем, а то проиграешь!

И отступил под рев толпы, заключив самодовольно, ни к кому, впрочем, не обращаясь:

– Вот такая, ити вашу мать, рокировочка!

Снайпер видел и слышал все, что происходило на площади. Многократно усиленный динамиками голос Первого президента гремел, врывался в открытое окно, и, отражаясь от стен, оглушал стрелка.

С высоты второго этажа он отчетливо различал всех стоящих на трибуне, на площади, даже не прибегая к оптике. От президента его отделяло не более ста метров, так что промахнуться с такого расстояния мог разве что совсем уж никудышный стрелок. А он на такой дистанции, бывалыча, на спор вбивал в столб гвоздь – двухсотку, посылая пулю точнехонько в торчащую шляпку.

Снайпер прильнул к окуляру и стал рассматривать президента, увеличенного линзами, как в микроскоп. Видел каждый серебристый волосок в его буйной, не подвластной времени шевелюре, каждую морщинку на породистом, бульдожьем лице, различил даже пульсирующую жилку на атеросклеротически-багровои шее, и с удовлетворением понимал, что этот человек, которого он до дрожи ненавидел все последние годы, находится сейчас в его полной власти.

Винтовка, словно влитая, застыла в сильных руках стрелка. Он давно уже загнал тщательно отобранный, смазанный отдельно ружейным маслом, подпиленный для верности патрон в казенник, и четко осознавал те последствия, которые наступят через мгновение после того, как его указательный палец едва коснется чуткого спускового крючка. Щелкнет боек, полыхнет капсюль, и в тесном пространстве латунной гильзы взорвется серый бездымный порох, толкнет яростно пулю калибра 7,62 миллиметра – мощную, дальнобойную, и она помчится с немыслимой скоростью, ввинчиваясь в нарезы каналов ствола, вырвется с характерным грохотом выстрела, полетит, невидимая, но готовая пронзить все, оказавшееся на ее пути, даже металл, а уж в человеческую плоть войдет, как раскаленная игла в сливочное масло.