Шрифт:
– Знала бы ты, как мне страшно было выходить на днях под заряды! Разве ж это храбрость? Руки дрожат, и внизу живота сводит…
– Но ты же вышел?
– А куда денешься? Все смотрят…
– Вот тогда и не наговаривай на себя!
На второй день идиллии Лыков не утерпел и сказал:
– Ты же понимаешь, что я уеду и больше сюда не вернусь?
– Понимаю. И что с того?
– Но…
– Хоть день, да мой.
– Мне совестно. И перед тобой, и перед Варварой.
– Обо мне не думай. Я счастлива благодаря тебе и всю жизнь потом буду вспоминать эти дни. Ведь их могло и не быть!
– А я там, в Петербурге, кажется, уже никогда не буду счастливым, как прежде. Потому что ты останешься здесь. Мне хорошо с женой, там мои детки, но… теперь я будто бы раздваиваюсь.
– Это плата, милый. Твоя жертва за то, что сделал меня счастливой, пусть на время. Я не заберу тебя у Варвары. Только попользуюсь немного и верну. Но твоя боль потом, и твоя раздвоенность – это та цена, что ты должен заплатить. Я заплачу стократ больше, но и ты не увильнешь. Так устроена жизнь. А ты в столице все забудешь. И тебе опять станет хорошо дома.
Алексей чувствовал, что пропадает. Это не интрижка, не проходной роман. Он, женатый семейный человек, влюбился и летел в тартарары! Было одновременно и сладостно, и боязно. Иногда под утро Лыков думал: что случится с ним в этот раз? Какой окажется его жертва? Тогда в столице он приехал на три часа к своей белошвейке Анюте, хотя и был венчаный! Бог наказал его страшно: не родился ребенок, живая душа не появилась на свет, а Варенька едва не сошла с ума… А теперь? Но уйти из этого дома сил у сыщика не было. Кроме того, говорил он сам себе, почему обязательно должно быть наказание? Ну согрешил. Другие и не то делают, и сходит с рук… Такие мысли помогали.
Совсем привыкнув к Лыкову, Ольга спросила его об истории женитьбы. И тот рассказал все с самого начала. Как увидел Варвару впервые и сразу влюбился. Как молодая сирота лишилась отца, совершившего страшный грех самоубийства. Да еще и оказалась незаконнорожденной! [55] Как мудрый Павел Афанасьевич Благово поговорил о ней с государем. И как потом ему, Алексею, богатство Нефедьевых мешало сделать предложение Варваре Александровне.
– Замечательно, что тебе в молодые годы встретился учитель, – резюмировала вдова. – Ты стольким ему обязан, но уверена: и он тебе тоже. Тем, что после него остался ученик и продолжатель, который всегда его помнит. Скоро двадцать девятое июня, день Петра и Павла. Давай сходим в храм вместе, я хочу помолиться за упокой его души. Ведь и мне досталась частичка его трудов!
55
См. рассказ «Убийство в губернской гимназии» в сборнике «Хроники сыска».
Еще ее поразило, что государь дважды благодетельно вмешивался в судьбу нижегородской сироты. И это хранило семейство Лыковых лучше любых подвигов Алексея. Власть – это люди, а люди завистливы и недоброжелательны. Труды человека на службе начальство легко забывало. А вот внимание государя оно помнило всегда. Теперь Алексей частное лицо, лишенное придворного звания. Время некоторой особости, которую чувствовали все, давно прошло. Лыковы сейчас простые люди. Шпалы вон приходится продавать… Но в обществе помнят, что Его Величество знает бывшего сыщика лично. И будут помнить, пока жив этот государь.
На третий день Алексей поехал в госпиталь. Он нашел Титуса сидящим на кровати. Тот бережно придерживал руку в лубке, рядом остывал чай в казенном стакане. Увидев друга, раненый обрадовался.
– Леш, давай согласуем показания! Вот это, – он кивнул на руку, – меня верблюд лягнул. Когда я сдуру подошел к нему сзади. Ладно?
– Годится. А это вот, – Лыков ткнул себя пальцем в шею, где розовел шрам, – у меня фурункул вылез. Хирург ланцетом вскрывал. Запомнил?
Придумав легенды для жен, сыщики повеселели. Оба понимали, что легко отделались.
– Как ты, Яша, один с двумя-то в номерах обошелся? Ловко!
– Ага! Это тебе, орясине, не привыкать! А я уж отвык. Когда меня режут – нервничаю.
– Я тоже нервничаю. Ты извини меня, что я такой дурак. Думал, Горсткин будет долго запрягать. И поставил тебя одного на кинжалы. Прости.
– Ладно. Обошлось – и слава Богу.
– Слава Богу! Ты скажи, как рука?
– Два пальца не чувствую совсем, – признался Титус. – Три шевелятся, болят, а эти как мертвые. Что это значит, Лех?
– Контузии действительно бывают весьма неприятные, – ответил Лыков со знанием дела. – Хуже любого ранения. Но это когда задета голова. А рука заживет. Поболит и заживет. Нужен покой неделю-другую, чтобы ты ее не бередил.
– Вот, и доктор так говорит! – обрадовался управляющий. – Значит, правда.
И тут же попросил:
– Забери меня отсюда. Скучно тут и боязно. Считается хирургическое отделение, а у одного сифилис, у другого пендинка. А как тут посуду моют, лучше не видеть. Вдруг я чего подцеплю? Доказывай потом Агриппине…