– А еще что?

– И особое впечатление на меня произвела акробатка на одиночной трапеции, дебют которой мы сегодня увидели. Твоя знакомая по Атланте. Эва Ле Саж.

– Когда ты это понял? – спросила Калли, помолчав минуту.

– Только в самом конце.

– Как ты думаешь, она сможет войти в первый состав?

– Я в этом не специалист, – пожал я плечами.

Взглянув на Калли, я понял, что для нее важно услышать мое личное мнение, что-то, что будет идти от чистого сердца. И я решился.

– На мой взгляд, Эва обладает совершенно особенными качествами балерины, которые делают ее абсолютно фантастической. Сегодня она меня просто поразила. Это было все равно что наблюдать поэзию в движении.

– Поэзия в движении, – повторила за мной Калли. В голосе ее мне послышалась тоска. – Ты это сам придумал? – спросила она, подумав.

– Это старая песня из шестидесятых.

– Восемьсот шестидесятых? – усмехнулась девушка.

– Девятьсот, умник. Джонни Тиллотсон.

– Я серьезно, Донован. Откуда ты это знаешь? Ведь в шестидесятых ты еще даже не родился.

– Знаешь, на свете есть вещи, о которых стоит узнать побольше.

– И что, музыка шестидесятых – это одна из них?

– В те времена музыка была гораздо лучше.

– Если говорить о названиях песен, то, наверное, ты прав.

Какое-то время мы ехали молча, ощущая, как машина подрагивает на неровностях дороги.

– Прошу прощения – это все из-за строительства, – сказал водитель, обернувшись в нашу сторону.

– Все в порядке, – ответил я. Конечно, виновато строительство. В Вегасе строили всегда и на каждом шагу.

– Ты голодна? – спросил я.

Я хотел пообедать в «Свитч», потому что слышал, что там подавали какой-то фантастический салат с лобстерами на закуску и очень хорошие стейки. Уникальной особенностью этого ресторана было то, что каждые двадцать минут свет в зале гас, играла жутковатая музыка, а стены и потолок полностью меняли свой декор. Я даже слышал, что иногда официанты тоже быстренько переодеваются в другие костюмы. Приманки для туристов – я это хорошо понимал, – но мне хотелось рассказать об этом Кэтлин и Эдди, когда я вернусь.

– Я не очень большой ценитель еды, – ответила Калли, – но я закажу себе что-нибудь пожевать, пока мы будем обсуждать эту… ситуацию.

– А что, есть какие-то проблемы? С Эвой? – поинтересовался я.

– Думаю, что они на подходе, – ответила девушка.

«Свитч» меня не разочаровал. Этот ресторан был полон ярких цветов, венецианского цветного стекла и диковатых, но очень стильных тканей. А кроме того, в ресторане был виски-бар, в котором, помимо многих классических брендов бурбона [37] , был мой самый любимый: «Паппи Ван Винкль», семейные запасы двадцатилетней выдержки. Я сразу же заказал нам по порции этого напитка.

– Я хочу шардоне, – попросила Калли.

Официант остановился в нерешительности.

– Принесите ей порцию «Паппи», – велел я, – и бокал вашего местного шардоне. На всякий случай.

После того как он ушел за напитками, я спросил:

– Ты помнишь Берта Ланкастера?

– Актера? – уточнила Калли и оглянулась. – Он что, где-то здесь?

– Разве что его дух, – ответил я.

– А-а-а… – Она на минуту задумалась, а потом продолжила: – Мне он понравился в том фильме с Кевином Костнером, о бейсбольном поле.

– «Поле его мечты», – уточнил я. – Его последний фильм.

– Так, и что с ним?

– Когда ему было шестнадцать лет, Берт Ланкастер убежал из дома и присоединился к цирковой труппе – хотел стать акробатом на трапеции.

В глазах у Калли появился интерес.

– И что, ему удалось?

– Да.

Официант принес напитки:

– Сделай глоток бурбона, – предложил я. – Не разочаруешься.

– Ну хорошо, – произнесла она со вздохом. – За твое здоровье.

Мы чокнулись, и я посоветовал:

– Подержи его на языке до тех пор, пока не почувствуешь вкус жженого сахара.

Калли сделала, как ей было сказано, скорчила гримасу и выплюнула весь бурбон в бокал для воды.

– Как ты только можешь это пить? – воскликнула она. – Это же настоящий бензин.

Я посмотрел на янтарную дымчатую жидкость в ее стакане, нахмурился и произнес:

– Не могу поверить, что ты это сделала. Это все равно что плеваться в церкви.

Я взял ее стакан и поставил рядом со своим.