Поэтому Элисон считала, что во всем, что с ней произошло, виноват я.

– Он тебя бил? – поинтересовалась Калли.

– Время от времени, – ответила Элисон.

– И он заставлял тебя заниматься с ним любовью?

– По крайней мере дважды в день.

– А ты когда-нибудь сопротивлялась?

– Именно в эти дни он меня и бил.

Здесь, в хорошо освещенной комнате, она выглядела как белый призрак.

– Как часто, до сегодняшнего дня, ты бывала на воздухе за эти три года? – спросил я.

– Я никуда не выходила больше трех лет. А знаю я это потому, что у меня был телевизор.

Калли дала ей снотворное и посидела с ней, пока Элисон не заснула. После этого она присоединилась ко мне в моем номере, и мы с ней открыли бутылочку вина из мини-бара. Пили вино и обговаривали тренировочное расписание для Элисон.

– Лу займется ею на второй и третьей неделе, – говорил я. – Потом три недели она твоя, а потом две недели с ней буду заниматься я. Пару раз она может дублировать тебя во время задания. После этого мы дадим ей что-нибудь легкое для проверки, чтобы посмотреть, как она с этим справится.

– И сколько же, по нынешним временам, платят сиделкам?

– Двадцать штук в неделю, плюс то, что тебе удастся заработать на контракте.

– Согласна, – ответила Калли. – А кому она достанется в первую неделю?

– Доктору Крауч. Потому что если Надин решит, что она не подходит, мы откажемся от всего этого и попробуем вернуть Элисон в ее прежнюю жизнь.

Я набрал номер, нажал кнопку вызова и подмигнул Калли, включая динамик.

– Вот только послушай…

– Это никуда не годится, – закричала Надин в трубку.

– У меня есть для тебя пациент, – сказал я.

– Да что с тобой? Ты хоть знаешь, который сейчас час?

– Хорошая работа, – заметил я. – И гонорар тебе наверняка понравится.

– Донован, я пытаюсь заснуть. Никогда больше не звони мне в середине ночи. Это никуда не годится.

– Как насчет двадцати пяти штук зеленых в день?

– Я наверняка с удовольствием тебя выслушаю, когда проснусь. Позвони мне через пару часов, – сказала Надин и разъединилась.

– Вот старая сука, – прокомментировала Калли. – А ты так не думаешь?

– Да, на людей ей всегда было наплевать, хотя меня она, кажется, искренне любит.

– У меня такое впечатление, что когда ты говоришь, ты бредишь, – заключила Калли.

Когда я подъехал, машина Мирона Голдштайна уже стояла на площадке для отдыха, которая располагалась на 177-й миле шоссе, проходившего недалеко от его родного города Цинциннати. Выйдя из своей машины, я по широкому кругу обошел вокруг его, проверяясь на предмет возможных снайперов. Когда я подошел, он открыл пассажирскую дверь, и я забрался в машину.

– Сал сказал, что вы хотите умереть, – начал я.

– А вы – Крид?

– Да.

– Я думал, что вы моложе.

– А я – что вы старше.

Мирон Голдштайн кивнул. Он был изможденный человек, с грустным лицом, толстыми губами и обвисшими щеками. Из ноздрей у него торчали пучки жестких волос. В одной дрожащей руке он держал промокший носовой платок, которым постоянно вытирал капли жидкости, скапливающиеся на кончике его носа. Глаза его прятались за очками в тяжелой роговой оправе.

– Делаем так, – продолжил я, – вы говорите мне, что у вас на уме, а я говорю вам, что думаю по этому поводу.

– Вы всегда были здоровым человеком, мистер Крид?

– Давайте ближе к делу.

– Ну, конечно, – сказал человек, улыбнувшись своими толстыми губами. Он помолчал, вытер нос, а потом задал следующий вопрос: – Вы что-нибудь слышали о БАС?

– Болезнь Лу Герига?

– Вот именно. БАС – это смертельное прогрессирующее заболевание центральной нервной системы, которое постепенно, но неотвратимо лишает ваше тело возможности свободно двигаться. С каждым днем ваши мышцы атрофируются все больше и больше, пока наконец в один прекрасный день не прекращают работать. Вы можете это видеть по моим рукам. Это не Паркинсон, это называется «фасцикуляция», и это первый сигнал, что конец близок.

– Мне очень жаль, – сказал я.

И я действительно имел это в виду. Внешний вид Мирона заставил меня почувствовать стыд. Последние семь недель я все справлял прощальную тризну по Кэтлин и Эдди, в то время как этот несчастный умирал по частям. Естественно, больно, когда теряешь людей, с которыми хотел бы дожить до глубокой старости, – но этот Мирон Голдштайн вообще никогда не состарится. Может быть, Кэтлин и ее жених когда-нибудь разойдутся и у меня опять появится шанс. А может быть, и нет. Но в любом случае у меня было хоть какое-то будущее, о котором я мог помечтать, и это было гораздо лучше того, что ждало в будущем Мирона Голдштайна.