— Сейчас все сами увидите, — сказал Жак и ткнул меня в бок. — Перестань, неряха!

— Затем и пришли, — ухмыльнулся Руди, потягиваясь. — О господи, я сам уже готов, как только подумаю об этом.

Все выпили, Жак сел за пианино.

— Что вам сыграть?

— Ничего, — сказал Руди. — Послушай, у тебя случайно нет пластинок Диззи [157] ?

— А ты сможешь сыграть «Вилхелмус» [158] ? — спросил я.

Нет, Жак не играл «Вилхелмус». Он мрачно навис над пианино и ударил по клавишам. Голова с рыжей бородкой клинышком, с заострившимся носом склонилась набок, время от времени Жак искоса посматривал на нас. Музыка была ни то ни се — Шуман. Я удалился на кухню. Оба стола и шкафы были завалены всевозможным хламом — измятыми грязными газетами, немытыми тарелками, открытыми консервными банками, кусками черствого хлеба, и над всем этим кружили мухи. Я обследовал все шкафы, но ничего съестного не обнаружил. В спальне на полу и на стульях валялась скомканная одежда. Я прилег на незастеленную постель. Пожалуй, так я помну брюки. Присел на край постели. Интересно, какая она, эта красотка Ханса? Наверное, тоненькая, плоскогрудая, длинноногая… Может быть, у нее черные, блестящие, по-мальчишески стриженные волосы и раскосые глаза. А может, она вообще страшна как смертный грех… Ну так что же? Какого рожна я торчу в этих вонючих комнатах в компании с гнусным Руди, который вечно валяет дурака, и астматиком Жаком? Может, лучше уйти домой? А там что делать?

— Эй! — крикнул Ханс, появляясь в спальне. Он совсем голый, только вокруг бедер обмотано желтое махровое полотенце. Красивое библейское лицо с густыми, сходящимися на переносице бровями.

— У тебя растет брюшко, — сказал я.

— М-да.

Он втянул живот, полюбовался в зеркале на свой профиль и похлопал себя ладонью по животу.

— Как жизнь?

— Нормально. Скоро моя девушка придет.

— Отлично.

— Меня воспитывали в пуританском духе, отец был школьным учителем, — сказал он, — и уродливые следы этого воспитания сказываются по сей день. Я, например, не могу одеваться в присутствии посторонних или мочиться при ком-нибудь.

— Ладно, ладно, ухожу, — сказал я, — раз ты и меня не жалуешь.

В гостиной Жак перестал играть, очевидно после очередной колкости Руди, и они тихонько трепались о чем-то.

Потом Жак и Руди отправились за вином, а тем временем пришел Ханс, уселся со мной рядом, закинув ногу на ногу, и стал тихо рассказывать, уставившись на ковер с какими-то завитушками, идущими вдоль и поперек (можно подумать, что я его об этом спрашивал), как он три года прожил с подружкой в Харлеме…

— Она не то чтобы красавица, во всяком случае, в обычном смысле, зато сговорчивая, она меня очень хорошо знала со всеми моими штучками, ну и заботилась обо мне, сам понимаешь, как это бывает, потом я решил, что с меня хватит, и смылся в чем был, вот так, как я сейчас перед тобой, в Париж. И вдруг позавчера на бульваре Сен-Жермен наткнулся на нее. Приехала сюда за мной. Ну ты знаешь, как это у меня, я тут же готов, пригласил ее пообедать, мы шикарно угостились на бульваре и поехали сюда. Мы разошлись вовсю, особенно она, момент был подходящий, и я без…

Поверяя мне (почему именно мне?) свои интимные тайны, он шевелил тонкими пальцами, то и дело посматривая на них, и при этом потирал ладони и судорожно двигал бровями и сухонькими губами.

— …без всяких тормозов дважды оприходовал ее, но выдохся жутко и через полчаса скис совсем. Странно, иной раз эту слабость как рукой снимает, а тут чувствую себя словно после голодовки: передо мной роскошный обед поставили, а мне и одной закуски хватило. Она, как я говорил тебе, очень миленькая…

Я кивнул.

— …но дело не в этом. Она поднялась, посмотрела на меня таким теплым влажным взглядом, знаешь, как они это могут, и тут Жак…

Ну вот очередь дошла и до Жака, тот сидел сейчас за пианино с таким несчастным видом, будто мы можем чем-то помочь ему и не хотим. Жак изучал медицину и разгуливал эдаким прерафаэлитом [159] : галстук-бабочка, бородка-эспаньолка, трость. Из-за своей астмы он говорил немного в нос.

— …и тут Жак начал кашлять. Я такого кашля сроду не слыхал, он, должно быть, поднял на ноги всех консьержек на Монпарнасе. Это он таким образом хотел обратить на себя внимание, да, я еще забыл тебе сказать, ему Анна тоже понравилась, и вообще он последнее время жеребцом мотался по улицам, ну вот я и сказал ему, что мне абсолютно все равно. Знаешь, Хюго, как это бывает после трех лет: наступает момент, когда тебе по-настоящему становится все равно.

— Нет, не знаю, — сказал я.

— Погоди, еще узнаешь. Так вот Жак заходится в кашле, прямо весь надрывается, я думаю — у него внутри сейчас что-нибудь лопнет. Анна, естественно, перепугалась, я и говорю ей: «Быстренько пойди посмотри, как бы он там не задохнулся». Ну ее и проняло. Сам понимаешь, материнское начало, прирожденное чувство милосердия и все такое. Она встала, набросила мой халат и к нему. А дальше все пошло как по нотам, она там осталась, а я заснул. Проходит час, а может, два, я просыпаюсь от какого-то звука, как будто теркой водят по моим деревянным мозгам: гр-р-р. Представляешь, до чего я дошел, нервы ни к черту, а Жак рассказывал потом, как они уже почти до пятого раза дошли и тут у него начался приступ. Кха-кха-кха, — передразнил Ханс. Глаза у него блестели, пересохшие губы шевелились. — Он кашлял все сильнее и сильнее, пока квартиранты все до единого…

Раздался звонок в дверь.

— А вот и вино, — сказал Ханс и пошел открывать.

— Потрясающая история, — громко сказал я. — Какая женщина!

Конец истории был мне уже известен. Кха-кха! Ура! Победа! Кха-кха и вопль, ликующий вопль освобождения — всех немцев р-раз и наповал, да еще ударами с оттяжкой!

— У нас сюрприз для нашего Хюго, — пропел Руди.

— Шоколад? — предположил я.

— А вот и нет, — интриговал Руди.

Жак вошел в комнату с девушкой, они принесли с собой две бутылки. Я уже видел эту девушку в «Мабильон», она клеилась к каким-то бородатым ребятам в черных майках. Она была похожа на индианку: желтоватая кожа и черные, коротко остриженные кудряшки. Глаза подведены, как и у всех ее товарок из «Мабильон», — темные штрихи в уголках и вдоль ресниц. В ушах массивные серебряные кольца. Я крепко сжал ее руки в своих и сказал на американский манер:

— Здравствуй, детка.

Жак поставил бутылки на столик и подсел поближе к девушке на диванной подушке, брошенной на пол.

— My name is Jerry [160] , — сказала девушка, сбрасывая плащ.

Она была в белой блузке без рукавов, узлом завязанной под грудью, так что между блузкой и юбкой открывалась полоска смуглой кожи, а посредине — пуговка пупка.

— О, как я готов, — сказал Руди, — как я потрясающе готов.

Они принялись трепаться, девица Джерри на американском жаргоне, остальные на жуткой смеси нидерландского и английского, путаясь в словах и ударениях, болтали о Сен-Жермен, о тамошних кабаках и, конечно, о том, без чего тогда не обходился ни один разговор, — о любви.