Шрифт:
– Мою соседку?
– Вашу соседку.
– Более или менее. Что конкретно вас интересует?
– Она была пьющей женщиной?
– Она была непьющей, но и не женщиной. Я ясно выражаюсь?
– Вполне. А все-таки, может она позволяла себе водочки граммов сто пятьдесят – двести время от времени?
– Как вы мило назвали богопротивный напиток – во-доч-ка! – улыбнулся Лев Сергеевич. – Уважаете? Или уважали?
– Скорее вкушаю. Иногда.
– Понятно. С вашей-то работой, куда ж без этого. Муж Валентины Васильевны тоже иногда позволял себе.
– Позволял. – Рыбакова кивнула.
– А вот Раиса Николаевна, хотя и была скотиной, себе спуску не давала. Может поэтому и была такая злая. Постоянный стресс и никаких веселых компаний даже в праздники. Я, например, ни разу не слышал, чтобы она песни пела. Очень важный для характеристики человека показатель. «Кто поет, зла не мыслит», говаривала Екатерина II.
– Все понятно, Лев Сергеевич. А вы не были в позапрошлый понедельник, я имею в виду тридцатое мая, на старом пляже?
– Нет. В позапрошлый понедельник я ходил в душ.
– А ваша жена?
– Она плавать не умеет.
– Ладно. А с кем госпожа Квасова общалась?
– Она не общалась. Она гавкалась. Понятно выражаюсь?
– Да, вполне. С господином Кармановым она тоже гавкалась?
– Не видел и не слышал.
– А с кем слышали?
– Слышал как она гавкалась с господином Дубко. Поскольку это я.
– Я про других граждан спрашиваю. Например, с семьей Смазневых она ругалась?
– Не знаю.
– Я, значит, знаю, а вы, живя по соседству, не знаете.
– Я же дома не постоянно нахожусь. А когда дома, то веду научные наблюдения, делаю различные анализы.
– Инопланетных фекалий?
– В том числе. Когда мне следить за соседями? К тому же соседи не мой профиль.
– Хорошо, Лев Сергеевич. Значит, вы не хотите, чтобы мы поймали убийцу?
– Какого убийцу?
– Убийцу Квасовой. Мы, вот, с Валентиной Васильевной, склоняемся к тому, что вашу соседку убили.
– Вам виднее. Может и грохнули. Только я сомневаюсь, что это сделали мои соседи.
– Тогда кто? Кто это мог сделать? Товарищи по бизнесу?
– В бизнесе товарищей нет. Как и в любви. Не в сексе, сейчас товарищей по сексу хоть отбавляй, а в любви.
– Пожалуй… Так, что я еще хотел у вас спросить? – Посохин потер двумя пальцами висок. – Замутили вы мне все мозги, господин Дубко. Черт с вами! Не хотите говорить – не надо. Без вас эту сволочь поймаем.
– Господин полицейский, я буду очень рад, если вы эту сволочь поймаете. Но среди моих знакомых сволочей нет. Разве только госпожа Квасова подпадала под эту категорию.
Глава 11
Посохин остановился посередине переулка и огляделся.
– Так, куда теперь? – спросил он сам себя вслух. – Валентина Васильевна, а давайте сразу зайдем к Смазневым. Вы не знаете, дома у них сейчас кто-нибудь есть?
– Не знаю. – Рыбакова пожала плечами. – Павел, может, я к себе домой пойду? Зачем вам сопровождающий?
– Валентина Васильевна, вы мне ни сколько не мешаете. Даже наоборот. Соседи вам доверяют и, следовательно, часть этого доверия, когда я с вами, переносится на майора полиции. Идемте! Участковый говорил, что у Смазневых собака имеется.
– Есть. Дуня зовут.
– Большая собака?
Рыбаковой показалось, что в голосе Посохина прозвучала тревога.
– Большая, – без обиняков ответила Валентина Васильевна.
– Они ее привязывают?
– Да. А вы что, Павел, собак боитесь?
– Я уколы плохо переношу.
– За Дуню я отвечаю – никаких лишних движений. Будет гавкать пока хозяева не выйдут. Потом по ситуации. Очень умная собака.
– Давайте проверим. Кстати, вы не замерзли?
– Нет. Купальник почти высох.
– Шорты у вас намокли.
Рыбакова посмотрела вниз. Между ног на белой плащовке было хорошо различимо довольно большое темное пятно.
– Сзади тоже, – заметил Посохин.
– Ничего страшного. Человек я закаленный. Правда, вид у меня теперь непрезентабельный.
Рыбакова выпростала рубашку наружу.
– Так меньше заметно?
– Вроде нормально, – внимательно оглядев ее со всех сторон, ответил Посохин. – У меня жена подобных вещей жутко боится.
– В ее возрасте я тоже боялась. Поэтому двадцать лет назад и начала обливаться холодной водой. Ничего со мной не случится. Не волнуйтесь, писаться не буду. Да и не холодно сейчас на улице: двадцать шесть градусов по Цельсию. И это в тени, а на солнце и того больше.