— Что мы делаем?! Нас могут увидеть мои ученики или их родители.

— Прости. Буду держать себя в руках, — краешек губ Евгения съехал на бок в застенчивой улыбке. — Провожу тебя до метро?

Она кивнула. Евгений пытался разобраться в себе. Теперь ему придется научиться бережнее относиться к своим ощущениям, отделяя их от ощущений того парня, который сидит в мозгу. Евгений посмотрел на Карину и удержался, чтобы не сжать маленькую ручку. Он любил каждый волосок коротких темно-русых волос, челку, падающую волной. Когда ветерок убирал волосы назад, становились заметны три морщинки на упрямом лобике, которые хотелось стереть поцелуями.

— Пожалуйста, перестань так на меня смотреть, — жалобно сказала Карина.

— Почему?

Молодая женщина резко остановилась.

— Ты действительно хочешь знать почему?

— Конечно.

— Я умираю от желания остаться с тобой наедине.

Евгений быстро огляделся по сторонам.

— На улице никого нет, — прошептал он и крепко прижал ее к себе, впиваясь в губы.

Поцелуй был так долог, что весь остальной мир растворился, и Карину вдруг перестало волновать, что их могут увидеть. Голова кружилась как после каруселей. Держась за руки, влюбленные прошли до конца улицы и остановились от неожиданности. «Уютное гнездышко. Номера на час», — вещал приютившийся возле дома желтый баннер.

Евгений боялся взглянуть Карине в глаза, но она сжала его руку и первой шагнула на ступеньку. Лычкин уплатил за два часа и получил ключ от номера. Пока друг за другом поднимались пешком по узкой лестнице на второй этаж, Евгений дрожал от нетерпения и желания. Оставшись в спасительном уединении, мужчина сразу прижал Карину к себе и зашептал на ухо.

— Поверь, я бы хотел, чтобы это было иначе.

Она прижала палец к его губам.

— Не имеет значения. Главное, что мы вдвоем.

Они вошли в маленькую комнату, основное пространство которой занимала широченная кровать, аккуратно застеленная розовым покрывалом с рюшечками. У окна сиротливо приютилась тумбочка с оранжевым абажуром.

Раздевая Карину, Евгений понял, что знает ее тело. Сделал над собой усилие, чтобы не повторять чужие движения. Пальцы ласково погладили спину, она отклонилась назад и застонала. Его ощущения были ярче, полнее, чем внедренные. Он чувствовал каждую клеточку ее тела. Целовал глаза, шею, медленно опускаясь вниз, стараясь изменить навязанный ему ритм, пока был еще в состоянии контролировать себя и изо всех сил боролся с тем, кто теперь жил в нем, насмехаясь над ним своим знанием ее тела.

А потом она рыдала, уткнувшись ему в плечо, и в этих слезах был и стыд за свое огромное счастье, и раскаяние, и безнадежность. Евгений поднял ее лицо и начал губами стирать слезы.

— Ну не надо, милая. Разве все было так плохо?

— Слишком хорошо. Просто я не знаю, как я теперь буду жить.

Он коснулся губами ее губ и, почти не отрываясь от них, прошептал:

— Будет так, как ты скажешь. Я приму любое твое решение.

— Но я не могу ничего решить.

— Пока не можешь.

Она отстранилась, села, облокотившись на подушку, вытерла слезы кулачками, как ребенок.

— Конечно, мне не надо было приходить сюда. Но я мечтала о тебе еще с тех пор, как мы катались вместе. — Лычкин недоверчиво смотрел на нее.

— Ты когда-нибудь говорила, что любишь меня?

— Конечно, нет. Надеялась, что ты поймешь, но ты ничего не замечал. Пока мы вместе катались, я терпеливо ждала, хотя и знала, что ты встречаешься с другой. Даже еще после травмы надеялась, что мы будем вместе. Тогда тебе стоило только попросить меня оставить фигурное катание, и я бы это сделала.

— Тогда бы ты не стала чемпионкой.

Она покачала головой.

— Сейчас это уже не важно. Кто помнит о тех соревнованиях?

— Ты помнишь, — он улыбнулся. — В отличие от меня, искусственной личности со стертой памятью, ты настоящая победительница.

— Когда я с тобой, нам снова по четырнадцать лет и ты высокий, немного угловатый парень, с непокорными волосами. Перед соревнованиями я их сама тебе укладывала.

— Понять не могу, как я мог не обращать на тебя внимания? — улыбнулся Лычкин, лаская ее взглядом. — Ты просто восхитительная.

— Тогда ты так не считал.

— Прости меня за это.

— Все сложилось, как сложилось.

— Скажи, а если бы не травма, то я… мы… Ну в общем, были ли у меня способности? Или я все-таки был неудачником?

— У тебя были прекрасные способности, изумительное чувство ритма, пластика. Но ты не был ориентирован на победу. Ты просто катался и все. Получал удовольствия от самого процесса, от музыки, от движения тел. Тебя все время приходилось подталкивать, заставлять тренироваться. Мне кажется, что когда ты узнал, что тебе придется уйти из фигурного катания, то испытал облегчение. Для меня бы подобная травма стала трагедией. Думаю, что все равно, несмотря на запреты врачей, продолжала бы тренировки. Жизни не могла представить без фигурного катания.