– Это ничего не изменит. Я все еще злюсь…

Но Маркус не слушал ее – не мог. Мокрый лен рубашки прекрасно очерчивал груди Дани, и он любовался ее тугими розовыми сосками, проглядывавшими сквозь ткань. Ему ужасно хотелось дотронуться до них, хотелось согреть их губами и…

Его кровь закипела, и он с содроганием отвел взгляд. Неверно истолковав его дрожь, Дани проговорила:

– Может, вам оставить его у себя?

Она протянула ему сюртук, но Маркус, сжав зубы, решительно оттолкнул его. Вот теперь-то она точно должна его надеть! Мокрая шерсть спрячет соблазнительную грудь и заглушит его желание. Но, увы, воспоминание об этих мгновениях навечно останется в его памяти…

Дани тут же накинула сюртук на плечи, и Маркус, стоявший с ней рядом, почувствовал слабый аромат роз, вызванный ее движением. Ногти его впились в ладони – близость Дани сводила с ума! Он думал, что и раньше страдал от безумия, но сейчас… О, это был настоящий ад! Не иметь возможности дотронуться до женщины, такой прекрасной, такой близкой…

С огромным усилием он заставил себя думать о другом. Сейчас следовало найти укрытие, чтобы переждать непогоду и согреться.

Не говоря ни слова, он отвернулся, а Дани у него за спиной фыркнула и пробурчала:

– Вы совершенно невыносимы. Конечно, мне и раньше приходилось иметь дело с молчаливыми людьми. Мой отец почти не разговаривает со мной с тех пор, как умерла мама. И Ху не произнес и десяти слов за те два года, что мы с ним знакомы. Но они, по крайней мере, хоть как-то со мной общаются. А вы на меня даже не смотрите, когда я с вами говорю.

Когда она заговорила о своей семье, он почувствовал угрызения совести. «Может, поэтому она стала мошенницей?» – промелькнуло у Маркуса. Откашлявшись, он проговорил:

– Но если я буду смотреть на вас, когда вы говорите, то я могу наткнуться на… Как это называется? На ветку?

– О!.. Флитвуд, кажется, я вас ненавижу!

Он спрятал улыбку.

– Я этого не переживу, мадам.

Дани в ярости затопала ногами.

– И эти сапоги я тоже ненавижу! – закричала она.

Ухмыляясь, Маркус вглядывался в ряды деревьев, пытаясь найти место, где можно было переждать дождь. Дани же замолчала, и единственным издаваемым ею звуком был скрип ее сапог.

Наконец, нарушив молчание, она сказала:

– Флитвуд, вы слышите меня?

Он утвердительно кивнул.

– Флитвуд, я предлагаю перемирие.

Маркиз резко остановился и обернулся.

– Перемирие? – переспросил он с удивлением. – То есть мы перестанем нападать друг на друга?

– Да, конечно. А разве бывают другие перемирия? И вообще, это будет выгодно нам обоим. Не думаю, что поиски Джинни увенчаются успехом, если мы постоянно будем ссориться.

Следовало признать, что в предложении мисс Грин был смысл. И Маркус стал выслушивать ее условия – что-то насчет «хватаний» и что-то про…

Внезапно Маркус отвернулся – он увидел полуразвалившуюся лачугу, стоявшую за двумя гигантскими дубами.

– Сэр, так вы согласны на мое предложение? – спросила Дани.

Но Маркус не ответил. Ухватив девушку за руку, он потащил ее в сторону хижины.

– Прошу прощения, милорд! Я думала, что упоминала в условиях нашего соглашения о том, что меня нельзя хватать.

Маркиз по-прежнему тащил Дани к хижине. Желание укрыться и согреться было для него намного важнее какого-то дурацкого соглашения. Он продирался сквозь кусты, пока они не оказались прямо перед домиком. И все было не так плохо, как представлялось издалека. Природа как бы поглотила это деревянное строение, и домик, со всех сторон укрытый зеленью, казался довольно крепким. Даже крыша была цела. Правда, дверь висела на одной ржавой петле.

Протесты Дани затихли, когда она увидела хижину. Захлопав в ладоши, девушка воскликнула:

– Блестяще, Флитвуд!

Маркус не думал, что существование домика являлось его заслугой, но спорить не стал и следом за Дани шагнул в дверной проем. Роскошный интерьер ошеломил его. Он бы не удивился, если бы узнал, что раньше хижина была чьим-то тайным логовом. Когда-то дорогая мебель обветшала и выцвела. Вода из протекавшей крыши попадала прямо на изношенное кресло.

Им срочно нужно было согреться, и Маркус направился прямо к очагу. Порывшись среди разбитых кирпичей и пепла, он нашел кремень. Увы, маленькой кучки хвороста было явно недостаточно, а сухого дерева в лесу сейчас не найти…

Осмотревшись, Маркус заметил у стены узкую кровать. Стряхнув с нее сухие листья, он сдернул простыни со старого соломенного матраса. Белье оказалось вполне сносным. Он бросил одну простыню девушке, молча наблюдавшей за ним.

– Снимите одежду, – сказал Маркус, почувствовав, что краснеет.

– И не подумаю! – заявила Дани. – Достаточно того, что мне приходится делить это крохотное помещение с вами. Здесь негде уединиться, и если кто-нибудь узнает, что я… – Она побледнела и в гневе воскликнула: – Ни за что!