— Если бы мы были уверены, что это действительно тайна, — сказал Лопес, садясь на край постели Рауля, — но это может оказаться просто упрямством, неуважением к нам, а возможно, капитан вообще считает нас грузом, которому положено занимать определенное место. Вот тут-то, как вы понимаете, и начинает разыгрываться воображение.

— А если мы убедимся, что так оно и есть, — сказал Рауль, — что нам тогда делать?

— Проложить себе путь, — сухо сказал Медрано.

— Так. Хорошо. Одно мнение у нас уже есть, и я его разделяю. Я вижу, Лопес тоже «за», а вы…

— И я, конечно, — торопливо сказал Лусио. — Но прежде надо убедиться, что это не прихоть.

— Самым лучшим выходом было бы заставить их протелеграфировать в Буэнос-Айрес. Объяснения штурмана показались мне совершенно несуразными, зачем же тогда телеграф на пароходе? Итак, проявим настойчивость и узнаем, каковы намерения этих… липидов.

Лопес и Медрано расхохотались.

— Уточним наш лексикон, — сказал Медрано. — Хорхе считает, что липиды — это матросы с кормы. Офицеры, как я слышал за столом, называются глициды. Итак, сеньоры, именно с глицидами нам и предстоит скрестить шпаги.

— Смерть глицидам! — вскричал Лопес. — Недаром я все утро провел в разговорах о пиратских приключениях… Но предположим, что они откажутся передать нашу телеграмму в Буэнос-Айрес, а так наверняка и случится, раз они затеяли нечистую игру и боятся, чтобы мы не испортили им все дело. В этом случае я не представляю, каким может быть следующий шаг.

— А я представляю, — сказал Медрано. — И весьма отчетливо. Надо будет взломать одну из дверей и прогуляться по корме.

— Ну, а если дело примет дурной оборот… — сказал Лусио. — Вы же знаете, на море совсем иные законы, другая дисциплина. Я в этом ничего не смыслю, по мне кажется, не обдумав все заранее, нельзя выходить за рамки.

А что значит «выходить за рамки», когда поведение глицидов красноречиво говорит само за себя, — сказал Рауль. — Если завтра капитану Смиту придет в голову, — и тут ему самому пришла в голову сложнейшая игра слов, в которой участвовала принцесса Покаонтас, придавшая ему дерзости, — чтобы мы продолжали путешествие, не выходя из кают, он посчитает себя вправе держать нас там.

— Вы рассуждаете, как Спартак, — сказал Лопес. — Если им дать палец, они отхватят всю руку — так сказал бы наш друг Пресутти, об отсутствии которого в данный момент я крайне сожалею.

— Я собирался пригласить и его, — сказал Рауль, — но, откровенно говоря, он такой мужлан… Позже мы можем ознакомить его с итогом наших заключений и посвятить в существо нашего освободительного дела. Он прекрасный парень, и глициды и липиды тоже, наверно, сидят у него в печенках.

— Итак, — сказал Медрано, — если я правильно понял: primo — мы считаем, что утверждение о тифе звучит неубедительно и secundo — мы должны настаивать на том, чтобы тюремные стены пали и нам позволили осматривать пароход, где нам заблагорассудится.

— Совершенно верно. Наш метод: телеграмма в столицу. Возможный результат: отрицательный. Наши последующие действия: взломать дверь…

— Все достаточно просто, — сказал Лопес, — за исключением двери. Взлом двери им не очень-то понравится.

— Ясное дело, не понравится, — сказал Лусио. — Они могут отправить нас обратно в Буэнос-Айрес, а это, по-моему, ужасно.

— Признаю, — сказал Медрано, который смотрел на Лусио с какой-то вызывающей симпатией, — вновь встретиться на углу Перу и Авениды послезавтра утром было бы нелепо. Но, дорогой друг, по счастливой случайности на углу Перу и Авениды нет задраенных дверей Стоуна.

Рауль поднял руку, провел ладонью по лбу, словно отгоняя навязчивую мысль, и, так как все присутствующие промолчали, сказал:

— Как видите, и это подтверждает мое недавнее предчувствие. За исключением Лусио, чье желание увидеть гейш и послушать, как звучит кото, вполне справедливо, мы с радостью жертвуем Империей восходящего солнца ради городского кафе, где двери широко распахнуты на улицу. Соразмерна ли такая Жертва? Разумеется, нет. Ни в малейшей степени. Лусио совершенно прав, призывая нас к спокойствию, ибо плата за эту пассивность весьма высокая: кимоно, Фудзияма. And yet, and yet [79] …

— Вот оно сакраментальное словечко, — сказал Медрано.

— Да, сакраментальное. Дело не в дверях, дорогой Лусио не в глицидах. Возможно, на корме неприглядно: пахнет мазутом и грязной шерстью. И видно оттуда то же, что и отсюда: море, море и море. And yet…

— Итак, — сказал Медрано, — по-видимому, существует мнение большинства. Ах, вы тоже? Отлично, тогда это мнение единодушно. Теперь остается решить, сообщим ли мы об этом остальным. В настоящее время, по-моему, не стоит посвящать в наше дело никого, кроме Рестелли и Пресутти. Как говорится в подобных случаях, нет нужды тревожить женщин и детой.