— Я подумала: пусть уж вы знаете, где лежит моя дочка. — Оперлась на руку Вероники, поднялась. — И где мне лежать.

Они вернулись на дорогу. Прогретый воздух был наполнен солнечным светом. Издалека все еще доносилась музыка.

— А цветы-то! Надо обязательно нарвать семь цветов для ворожбы, — вспомнила Астрид, когда они свернули на холм. — Пойдемте-ка поищем, авось найдем все семь.

Они неспешно сошли с дороги и двинулись через луг, по колено в высокой траве. Уже выпала роса. Вдвоем они отыскали колокольчики, фиалки, красный клевер, тимофеевку, незабудки и пушицу.

— Вот уже шесть, осталось найти еще один, — посчитала Вероника. — Непременно нужно отыскать тысячелистник, иначе не считается!

Она склонилась над порослью мелких белых цветочков, от которых исходил легкий лекарственный запах.

— А вот и он! Теперь все семь есть.

Возвратились на дорогу, и каждая несла букетик из семи цветов. Медленно дошли до самого дома Астрид. Та слегка запыхалась.

У калитки Вероника спросила:

— Хотите, принесу вина? Я сейчас, быстро, только цветы под подушку положу, а то как бы потом вечером не забыть.

Астрид кивнула и прошла в калитку.

Вероника, как и обещала, не задержалась. Она вернулась с двумя бутылками вина (одну несла под мышкой, другую в руке) и с портативным магнитофоном. Астрид была на кухне — мыла в раковине молодую картошку. Букетик из семи цветов она поставила посреди стола в вазочку.

— Моим нечего делать под подушкой, хватит с меня снов, — объяснила она.

Вероника сгрузила бутылки на стол, включила магнитофон.

— Я бы с удовольствием оставила его вам, — предложила она, — я-то уже привыкла слушать музыку на ноутбуке.

Астрид обернулась — в одной руке картофелина, в другой щетка.

— Только я не знаю, какая музыка вам нравится, так что принесла разной на выбор, — добавила Вероника. — Вот тут Брамс.

Когда кухню заполнила музыка, Астрид отошла от раковины и опустилась на стул. Она позабыла и про картофелину, и про щетку, не замечала, что с рук у нее капает вода.

— Что это? — тихо спросила она. — Что это за музыка?

Вероника удивленно взглянула на нее — она не ожидала, что старушка будет так потрясена.

— Соната ре минор для скрипки и фортепиано.

Когда зазвучали начальные такты второй части, Астрид положила щетку и мокрую картофелину на клеенку, а руки уронила на колени.

— Мама так часто ставила ее, что я помнила каждый такт. Но это было давно, так давно… а потом десятилетия тишины.

Она закрыла глаза и отдалась музыке.

Когда музыка стихла, Астрид заговорила:

— А вот то самое восковое дерево. — Она кивнула на подоконник, где стояло растение в горшке. Длинные стебли тянулись по одной стороне окна, унизанные гроздьями розовых цветов. — Первые цветы как раз на днях распустились. Вы видели бутоны? Твердые, блестящие, прямо жемчужины. И не подумаешь, будто внутри такие бархатные цветы и что пахнуть они будут так нежно. — Астрид глянула на Веронику. — Простите, это я от музыки. Семьдесят лет, как я ее не слышала. А теперь вот услышала и понимаю: память, все эти образы — они всегда были со мной. Хранились у меня в сердце, вот тут, внутри, только я о них и не ведала. — Она приложила ладонь к груди. На рубашке осталось мокрое пятно. — Мама ставила эту пьесу на граммофоне. Особенно она любила вторую часть. Включала ее снова и снова и говорила: «Слушай внимательно, в этой музыке — вся красота мира». Она сажала меня к себе на колени, я, бывало, приложу ухо к ее груди и слушаю, как у мамы сердце стучит. И музыка будто тоже шла из ее тела.

Астрид взяла картофелину и вернулась к раковине.

— Пожалуйста, поставьте еще раз, ладно?

Так, под музыку Брамса, они готовили праздничный ужин в честь Иванова дня.

…Ужинать сели с отворенным окном. За ним светлела летняя ночь. Астрид зажгла спираль от комаров, и тонкая струйка дыма тянулась к потолку, а горьковатый запах примешивался к сладкому аромату воскового дерева на подоконнике.

— Вероника, пожалуйста, поставьте вторую часть еще раз, — попросила Астрид. — Еще один разочек. — Кончиками пальцев она притронулась к букетику на столе. И смотрела на него, пока играла музыка.

Вероника, прикрыв глаза, откинулась на спинку стула, а в руке крутила бокал с вином. Когда соната закончилась, некоторое время царило молчание.

Потом Астрид перестала теребить цветы на столе и взглянула в лицо Веронике.

— Я убила музыку, — произнесла она. — И своего ребенка убила.

АСТРИД

Я умерла в ту летнюю ночь.

Я сидела на траве у земляничной грядки позади дома, с дочкой на руках. Белый клевер благоухал чем-то медовым; перевалило за полдень, и было то время дня, когда клонит в дрему и, уснув, видишь прозрачные и теплые летние сны. Я кормила дочку грудью, и она так и уснула — выпустила сосок, откинула головку. Она спала с приоткрытым ртом, в уголке губ оставалась струйка молока. Я отерла ее пальцем. Потом легонько потрогала ей десны и нащупала два новых зуба — они только начали прорезываться, будто твердые рисовые зернышки. Дочка спала, тонкие веки ее то и дело вздрагивали, на губах появлялась и пропадала легчайшая улыбка.