— Нет, не боюсь, — не спеша ответила она. — И не горюю. Больше не горюю. А похороны — это будет прощание. На этом все и закончится.

Она поставила чашку на песок.

— Теперь понимаю: если я кого и боялась, так это самой себя. Боялась взглянуть самой себе в лицо. Когда я стояла там, в больнице, у постели мужа, и следила, как он отходит, все было так просто… Будто смотришь, как гаснет задутая свеча. — Астрид помолчала. — Больше бояться нечего. — Она глянула на Веронику. — Я никогда не боялась его. Дело было не в нем — во мне.

Вероника зажмурилась и лежала, погрузив пальцы в горячий песок.

— Кто-то говорил мне, что похороны утешают, — отозвалась она. — Мол, церемония позволяет скорбящим примириться с потерей. Но со мной все было совсем не так.

Она села, подтянула колени к подбородку. Глаза ее смотрели на дальние голубые холмы по ту сторону озера. Смотрели — и не видели.

— Я утешения не находила. Ни в чем.

ВЕРОНИКА

Она шла медленно, будто по канату, натянутому над бездонной пропастью. Она приближалась ко мне по длинному больничному коридору, линолеум которого холодил мне подошвы. Я до сих пор была босая, в купальнике и с одеялом на плечах. На ногах у меня коркой запеклась высохшая морская соль. Я дрожала от холода, и мне казалось — я никогда уже больше не согреюсь. Когда она подошла ближе, я поняла, что она меня не видит. С бледного лица сквозь меня слепо смотрели пустые глаза. За ней следовала какая-то смутно знакомая женщина. Эрику она не поддерживала и не вела, но не отставала ни на шаг. Навстречу им выбежала медсестра. Зрачки Эрики на миг уперлись в мое лицо, но она словно бы не узнала меня и ничего не сказала. Я протянула было к ней руки, но они упали, потому что Эрика повернулась к медсестре, и та повела ее в палату. А я села обратно на скамейку.

Позже, днем, вернувшись домой, я закуталась в его красный халат и легла на постель. Зарылась носом в подушку, еще хранившую его запах.

Хоронили Джеймса в среду. Накануне, в понедельник, ко мне заехала подруга Эрики. Она несколько минут стучалась в дверь, прежде чем я поняла, что это за звук. В нем не было ни малейшего смысла, как и во всем, что находилось за пределами моих личных сумерек. Да, все прочее — бессмысленное, ненужное — не имело ко мне отношения и не нуждалось в отклике. Наконец посетительница отперла дверь своим ключом. Назвалась. Звали ее Кэролин. Она приготовила чай, села возле меня на край кровати, пыталась меня разговорить. Рассказала о приготовлениях к похоронам, которыми занималась Эрика, спросила, нет ли у меня возражений. Я смотрела в ее доброе участливое лицо, но не понимала ни единого слова. Только плотнее куталась в халат, потому что меня до сих пор колотило от озноба.

Теперь, вспоминая все это, я сожалею, что у меня было так мало времени оплакать его. Мне кажется, что скорбь, как плод, дозревает в свой срок, и торопить ее нельзя, иначе не миновать последствий. Если бы дать ей время созреть, если позволить ей идти своим чередом, возможно, рана зажила бы полностью. Но я погрузилась в сумерки и пребывала в них и не могла выбраться. Здесь, в опустевшем нашем доме, не стало ни дня, ни ночи, лишь тусклое нескончаемое безвременье.

В день похорон я вошла в церковь вместе с Эрикой и отцом Джеймса, прилетевшим из Лондона, но я все равно была где-то в другом месте, там, где царили сумерки и куда не достигал свет. Осиротевшие родители держались за руки — пара, которую горе лишь сплотило. Я видела их, сознание мое фиксировало происходящее, но все это существовало где-то отдельно от меня.

Пришли школьные друзья Джеймса, однокурсники из университета, коллеги. Были и родственники. И каждый из них был ниточкой в ткани его жизни. Я шла мимо рядов, заполненных, за редким исключением, незнакомыми людьми. Ко мне обернулся ровесник Джеймса. Он плакал и вытирал слезы тыльной стороной кисти. Я видела его впервые и понятия не имела, кто он Джеймсу. А он, этот мужчина, никогда не узнает того Джеймса, которого знала я. И все же мы прощались с одним и тем же человеком. Мне казалось, я ступаю все тише и мягче, будто не касаюсь земли. И я по-прежнему не могла согреться.

Я отказалась читать стихи на церемонии, но в голове все равно крутились строки, которые я хотела было прочесть.

Я безуспешно попыталась худо-бедно перевести стихотворение Карин Бойе, но, сражаясь со словами, внезапно осознала, что предназначались они лишь Джеймсу и мне, так что перевод был лишним, и поэтому стихотворение не имело ничего общего с похоронами и всеми этими людьми. Я вполне могла прочитать стихотворение мысленно, и неважно, на каком языке.

После похорон Эрика устроила поминки у себя дома. Я поблуждала по комнатам, где толпились совершенно незнакомые люди, а потом вышла на заднее крыльцо и села на ступени. Старый рыжий кот дремал на своем обычном месте. Дом был полон чужих, но кот спокойно спал, и я сидела одна, в молчании. Потом услышала шаги за спиной, обернулась и увидела отца Джеймса. Он опустился рядом. Нас успели представить друг другу в церкви, но я тогда даже не присмотрелась к нему. А теперь мне мерещилась тень сходства. Наверно, с возрастом Джеймс мог бы стать таким или похожим, подумалось мне. Отец Джеймса изучал мое лицо.