Вероника рассматривала дом Астрид, и хотя старушка не показывалась и свет там не горел, дом все равно казался ей живым. Медленно поднявшись, Вероника поплелась на второй этаж, чтобы доуложить вещи. На полу в спальне стоял раскрытый чемодан, а рядом — две коробки с книгами и компакт-дисками. Вероника выдвинула почти пустой ящик ночного столика, достала заколку, блокнотик, ручку. И наконец, записную книжку, которую Астрид подарила ей на день рождения. Села на кровать и раскрыла книжку.

Вероника и раньше несколько раз вынимала ее из ящика, но не открывала, а клала обратно. Ей казалось, что нужно погодить, дождаться подходящего момента, как-то настроиться и только тогда страницы подпустят ее к себе. И вот миг настал. Вероника поначалу не читала, а просто рассматривала записи. Почерк оказался уверенным, четким, и кое-где на полях попадались рисунки — в основном наброски растений и птиц. Судя по всему, некоторые записи делались в несколько приемов, словно хозяйка дневника возвращалась к ним снова, чтобы добавить какую-то мысль или замечание. А ближе к концу дневника местами попадались вымарки — зачеркнуты были целые абзацы, заштрихованы так плотно, что и не прочтешь. Вероника не спеша пролистала дневник к началу и погрузилась в чтение.

Эту записную книжку прислали мне в подарок на день рождения. Я так давно не получала почты, и вот — посылка, и к ней письмо. Не пойму, отчего ни словом не упоминается ребенок. Ведь я писала на прошлой неделе и на позапрошлой. Неужели он не получил моих писем?

Но оба в добром здравии, и дедушка, и бабушка.

Вероника перевернула несколько страниц.

Теперь эта девушка прячет глаза, как и прежние. Сегодня день стирки, я вижу, как она развешивает белье на веревке. Милая девчушка, но я знаю — теперь она вскоре возьмет расчет.

Вероника положила книгу на колени и глянула в окно. Казалось, слова эти дотянулись из соседского дома напротив и настойчиво затеребили ее за руки и эхом откликнулись во всем теле.

Он больше не смотрит на меня. Каждый вечер запирается в кабинете. Я забросила живопись. Стою перед мольбертом с кистью в руке, но голова пуста. Будто меня постигла какая-то непонятная слепота.

Но потом я ухожу к реке и смотрю, как она катит свои бурные воды, и краски возвращаются ко мне. Отыскать их, вернуть их получается только на свободе. А в доме — никак.

Затем две страницы были вырваны. Вероника провела кончиками пальцев по оборванным неровным корешкам.

Я жду ребенка, но теперь мечтаю о том, как бы отсрочить роды. Хочется подольше задержать малыша в своем теле. Защитить.

Наверно, он хотел бы, чтобы я родила сына. Если он, конечно, задумывался о моей беременности. Но я сердцем знаю, что рожу дочку. Я решила, что не стану просить, чтобы ее назвали в честь моей матери. Пусть лучше получит имя, которое больше подходит этим краям. Мне хочется, чтобы она была здесь счастлива. Если он позволит, нареку ее Астрид. Та, которая любит.

Вероника пролистала дневник до конца и прочла последние строки, которые можно было разобрать.

Я должна воспитать ее сильной. Умеющей любить, но и сильной тоже, потому что…

На этом запись обрывалась, и дальше целых полстраницы было густо вымарано чернилами, да так яростно, что перо даже прорвало бумагу, а сами чернила пропитали ее насквозь. Закрыв книжечку, Вероника некоторое время изучала дом напротив. Затем вытащила из чемодана красную флисовую куртку, бережно завернула в нее коричневую книжечку и уложила на самое дно чемодана.

Упаковав вещи, она спустилась в кухню, посидела у стола. День померк, в комнату вползали сумерки. Вероника увидела, как осветилось окно соседского дома — Астрид зажгла лампу над кухонным столом.

Сегодня они сговорились попозже днем прогуляться к реке, а потом дойти до церкви. В День Всех Святых без внимания не оставалась ни одна могила, даже те, которые в течение года никто не навещал. И на каждой могиле горела свеча. Вероника с детства помнила эти посещения кладбища в День Всех Святых; ее водили на могилу к бабушке и дедушке. Сейчас, глядя за окно, она живо вспомнила один такой день, тихий, промозглый, туманный. Большое стокгольмское кладбище мерцало огоньками множества свечей. Маленькой Веронике оно тогда показалось волшебным и таинственным, и она охотно шла по кладбищу, держась за отцовскую руку, и волновалась, можно ли тут радоваться или это нехорошо.

Вероника пошла за Астрид. Всего-то два пополудни, а уже смеркается, отметила она. Старушка на стук открыла сразу — она была готова, уже успела надеть куртку и, спускаясь с крыльца, натягивала вязаную шапку и перчатки. Снег на дорожке лежал тонким слоем, кое-где проступал гравий — снегопада не было уже несколько дней. Астрид взяла Веронику под руку, и они зашагали с холма. Шли молча, разговаривать им не требовалось, и так было хорошо.

Холодный воздух покалывал лицо, но обе они предусмотрительно оделись по погоде: Астрид — в овчинную дубленку, а Вероника — в стеганую куртку с капюшоном. Погода стояла безветренная, так что шли они неторопливо, медленнее, чем на обычных утренних прогулках. Голые деревья посверкивали инеем, и на полях лежал легкий снежный покров.

— Такая погода была в день, когда я приехала, — вспомнила Вероника. — Но март и ноябрь сильно различаются между собой.

Она всмотрелась в даль, где у подножия холма начиналась деревня. Над крышами кое-где поднимался печной дымок, мешаясь с туманом, а так — ни души, ни огонька.

— В марте знаешь: если потерпишь, если выдержишь, то потом будет светлее. А в ноябре надо найти в себе силы встретить темноту. Нужны запасы на зиму — чтобы амбары были полны зерна, урожай собран.

Астрид не отозвалась, лишь подстроила свой шаг под шаг Вероники. Та продолжала: