— Ты… поговори с ней сам… Скажи ей! Убеди ее! Она нас погубит! Не желает ехать! Спиру! Сын мой! Говори же, говори! — повторял он, рыдая.

Анджелика быстро справилась с охватившим ее волнением.

— Можешь не беспокоиться, — сказала она язвительно. — Вот уже несколько месяцев, как он занимается пустой болтовней, — продолжала она, обращаясь к Зарифу, но глядя на Спиру. — Не думаю, чтобы ему удалось убедить меня теперь! Ехать я не хочу и никуда с ним не поеду! Я его не люблю! Мне на него наплевать. Хватит с меня! Довольно! Надоело! Оставьте меня! Оставьте меня в покое!

Она расплакалась и спряталась за печку.

— Оставьте меня! Перестаньте меня мучить!.. Ради бога, перестаньте меня мучить! — выкрикивала она сквозь слезы, уткнувшись в угол между стеной и печью.

Зарифу был совершенно уничтожен. Спиру, наоборот, почувствовал прилив негодования, словно вся накопившаяся в нем обида, все безответное, рабское унижение перед этой девчонкой и безумная, неудовлетворенная страсть сразу потребовали отмщения. Желтый, с лихорадочно блестевшими глазами, он был вне себя.

— Тебе надоело? С тебя хватит! Я тебя мучаю? И это после того, как ты надо мной издевалась, когда я ползал перед тобой, как червь? После того, что я отказался от собственного достоинства ради твоих прихотей? Я все терпел, я все сносил: все твои причуды, все твои капризы, все твое глупое, детское упрямство! И ты еще продолжаешь считать себя жертвой?! Я трепетал, обдумывая каждое слово, чтобы как-нибудь тебя не рассердить; боялся твоего взгляда; льстил тебе, исполнял, забывая про себя, твое малейшее желание; стал жалким паяцем, тряпкой, лишь бы ни в чем тебе не перечить! Я сознательно полез в петлю, чтобы сделать тебя богатой и счастливой; я рисковал из-за тебя так, как не рисковал бы никто другой! И все это ради глупой девчонки, на которую прежде я даже не взглянул бы, которую бы я просто не заметил! Таких, как ты, я мог иметь сотнями где угодно, но они меня не интересовали. Мои требования были гораздо выше! Нужно было дожить до моих лет, дойти до преддверия старости, устать, как я устал, обеднеть, истрепаться, чтобы стать рабом какой-то сопливой девчонки, которая играла моим сердцем, моей жизнью совершенно так же, как еще недавно она играла камешками в пыли, перед домом, на улице Папапериклиса! А ведь я тебя любил, любил так, как никогда еще не любил другую; так, как мне и не нужно было любить, чтобы овладеть любой женщиной! И вот теперь, под конец, когда я знал, что люблю в последний раз, что это — мой последний порыв к счастью, мой последний взлет, ты обрекла этот порыв на неудачу, ты жестоко издевалась надо мной, ты погубила меня, уничтожив все, что во мне еще оставалось живого, потушив все, что еще горело в моем сердце, что еще было в нем молодого! Ты для меня была будущим. Теперь у меня нет больше будущего! Ничего больше нет! Ты погубила меня, превратила в ничто. Вот что ты наделала! Полюбуйся! Поздравляю тебя, Анджелика, и от всей души желаю — слышишь? — желаю, чтобы и ты когда-нибудь помучилась, как мучился я! Чтобы ты нашла себе какого-нибудь идиота, для которого ты будешь игрушкой, которому будет наплевать на твои чувства! Но увы! Этого никогда не случится, потому что для этого нужно, чтобы ты его полюбила, а любить ты неспособна. Все, что ты можешь — это выйти замуж за мелкого служащего, народить ему детей, выходить с детской колясочкой по воскресеньям на мол, в розовом платьице, с пышными рукавчиками. О, моя дорогая! О, моя последняя, единственная любовь! И даже если мои пожелания сбудутся и тебе в жизни придется помучиться так же, как мучаюсь я теперь, для меня это будет слишком поздно, я уже буду стариком, развалиной, да и вряд ли вообще узнаю об этом. Судьба откажет мне даже в этом удовлетворении, потому что мне тогда будет совершенно безразлично, что с тобой происходит. Впрочем, мне и сейчас уже все безразлично, я человек конченый.

Спиру под конец стал заговариваться, обращаясь к самому себе, как человек, который вслух высказывает свои мысли. Этот монолог, казалось, несколько утолил его страсть. Он повернулся и вышел, забыв закрыть за собой дверь.

Зарифу бросился за ним, задыхаясь и взывая своим надтреснутым голоском:

— Спиру, Спиру! Не уезжай без меня! Не покидай нас!

Зарифу вернулся в комнату в величайшем смятении. Анджелика давно уже перестала плакать. Пока Спиру говорил, она вышла из-за печки и стояла теперь посреди комнаты, дрожа от возмущения. Зарифу схватил ее за руку и потащил к двери.

— Беги за ним! Останови его! — вопил старик. — А то он бросит нас, уедет без нас! Анджелика! Дитя мое! Доченька моя! Не губи отца! Останови его! Вели ему вернуться!

— Не хочу! — кричала Анджелика, вырываясь. — Он мне противен! Он лысый!

— Что ж такого, что лысый? Зато он будет богат! Ты сможешь завести себе хоть двадцать любовников, молодых, красивых, с роскошными шевелюрами! Он будет богачом! В другой раз такой случай не повторится! Подумай, что ты теряешь!

— Не могу! Мне противно! — протестовала Анджелика. — Он сделал меня посмешищем всего города. Все мои подруги по гимназии смеются, когда встречают меня вместе с ним на улице! Они разгуливают с молодыми людьми, а я — под руку со стариком!

— Не все ль тебе равно? Старайся их не замечать! — крикнул Зарифу, доведенный до отчаяния.

Вконец растерявшись, он снова упал на колени и, обливаясь слезами, принялся умолять Анджелику:

— Дитя мое! Пожалей своего папу, который любит тебя больше всего на свете! Сделай это для меня, для своего папочки! Умоляю тебя, одумайся!

Он даже сложил руки в мольбе, как будто перед ним была икона.

— Женись на нем сам, если тебе нравится! — с ненавистью проговорила Анджелика и отвернулась.

Зарифу схватился за голову и, стоя на коленях посреди комнаты, принялся раскачиваться, как полоумный.

— Где мой пароход! Где моя фирма! — причитал он. — Мое состояние! Мое будущее!.. Все пропало!.. Все пошло прахом!.. Ничего не осталось… Ничего!

Вдруг, словно подталкиваемый невидимой пружиной, он бросился к дочери и изо всех сил дернул ее за руку:

— Ты немедленно побежишь за ним и приведешь его обратно. Иначе я тебя задушу своими руками! — прошипел он, дико вращая зрачками. — Если ты сама не понимаешь выгоды, то я буду думать за тебя! Марш!

Но Анджелика упрямо отказывалась повиноваться.

— Так знай же, что он никуда не уедет! — вырвалось у нее наконец. — Я была у пограничников и сказала им, что он задумал бежать вместе с каким-то Прикопом на пароходе, и хочет взять меня с собой, но я ни за что не соглашусь. Я была уверена, что они давно в море и потому так испугалась, когда он вошел. Не бойся, папа, нам ничего за это не будет.

Анджелика говорила быстро, скороговоркой, нервно перебирая пальцами. Было очевидно, что она не врет. Зарифу глядел на нее, вытаращив глаза.