— Стой, братец… Поберегись… Держись-ка покрепче…

Прикопа бросило в дрожь. Застучали зубы. Он немного успокоился только когда катер отошел, быстро удаляясь от большого, темного парохода. Он сидел на корточках между пограничниками, рядом, съежившись, сидел Прециосу. Лае и буфетчика посадили отдельно — в трюм.

Прикоп сидел и смотрел, как, по мере их отдаления, пароход становился все меньше и меньше, словно тая в синей дымке летней ночи, пока не остались, похожие на созвездие в ночном небе, огни на его невидимых мачтах. Вода бурлила за кормой, мотор глухо рокотал, пограничники изредка зевали и покашливали.

— Что ты со мной сделал!.. — неожиданно заговорил Прециосу. — Что ты со мной сделал…

— Прекратить разговоры! — гаркнул сержант пограничной стражи. — Арестованным говорить между собой запрещается!

Прециосу смолк и уставился на Прикопа лихорадочно блестевшими в темноте глазами. Потом вдруг плюнул ему в лицо. Пограничники оттащили его в сторону.

— Ишь, черт, какой забияка! — удивленно пробормотал один из них. — Смотри, ребята, как бы не подрались… Эй, вы! Сидите смирно!

Но Прециосу и так не собирался двигаться. Он сидел съежившись, тяжело дыша. Прикоп тоже ограничился тем, что утер рукой плевок, но утер плохо и потому долго еще чувствовал холодок на этом месте от дувшего с моря ветра. «Все равно его теперь Симион убьет, — думал он. — Не уйдешь, Адам Жора! Прикончит тебя Симион…»

В полумраке зеленоватых глубин, на усеянных ракушками рыбьих пастбищах, в горькой от соли воде, белуга, как всегда, охотилась за мелкой, серебристой скумбрией, за плоской колючей камбалой, проглатывая добычу одним, молниеносным движением пасти; осетры гонялись за скумбрией постарше; акулы пожирали все, что им попадалось из рыбьей мелюзги; камбала, волнообразно колыхая плоское туловище, медленно ползла по илистому дну, питаясь безглазыми и безмозглыми, похожими на слизь пресмыкающимися. А в это время в пресноводных дунайских озерах и теплой, пригретой солнцем мелкой воде прибрежной полосы зрели мириады икринок, из которых скоро должны были появиться на свет новые поколения белуг, осетров, скумбрии и акул. И всем им суждено было вырасти и всю жизнь охотиться в полумраке глубин на мелкую рыбешку или стремглав бросаться врассыпную, когда из зеленой пучины вдруг появлялось белобрюхое чудовище с хищно раскрытой пастью и круглыми, неподвижными глазами.

Вечно голодная рыба бродила по подводным долинам, среди песков и скалистых ущелий, где холодно и темно и тяжело давит сверху вода, выслеживая, кусая, проглатывая добычу. Иногда — за последнее время все чаще и чаще — прожорливым хищникам попадались серебряные кусочки мелкой скумбрии. Одно движение хвоста и мощных плавников — и хищник с ходу заглатывал приманку, а с нею вместе и стальной крючок, который втыкался ему в пасть. Рыбина начинала биться, ничего не понимая, не в силах охватить случившегося своим рыбьим умом, потом замирала, неподвижно дожидаясь своей участи. Дельфины, которые могли, не меняя воздуха в легких, оставаться под водой только пятнадцать минут, тонули.

Потом Емельян Романов, Лука Георге, Ермолай или кто-нибудь другой из рыбаков, вышедших на промысел, проверяли заводы крючковой снасти на протяжении нескольких километров, по десять-пятнадцать тысяч раз в день повторяя одно и то же трудное, утомительное движение и останавливаясь лишь за тем, чтобы вступить в поединок с крупными хищниками подводного царства, оглушая их ударами молотка. Затем они доставляли улов на базу.

Лебедки «Октябрьской звезды» поднимали сетку, до краев наполненную продолговатыми, сизыми, пепельно-серыми, коричневыми туловищами с белыми брюхами. Тут были и морские коты с колючей головой; и белуга, размером больше человека, а весом больше трех; и плоская камбала, прожившая десятки лет на одном — белом — боку и засыпавшая теперь на другом — коричневом — как бросил ее в лодку рыбак; и акулы с туго набитыми кишками и острыми шипами по всей спине. Кто-нибудь дергал за веревку, дно сетки открывалось, и целый поток скользких, холодных тел с шумным шлепанием вываливался на палубу.

Потом рыбу разделывали, полоскали под шлангом и резали на куски, потом солили, или замораживали в холодильниках, или жарили и варили в автоклавах. По палубе «Октябрьской звезды» ручьями текла кровь, черная и коричневая сукровица; вокруг парохода плавали в воде розовые, пурпуровые, красные рыбьи потроха. Чайки набрасывались на них с пронзительным криком, дрались, пуская в ход крылья и сильные, острые клювы. «Октябрьскую звезду» вечно окутывал густой запах жареной рыбы и горячего рыбьего жира. Сейнеры бесконечной чередой доставляли на берег ящики с консервами и возвращались с запасом пустых коробок и банок. Работали круглые сутки: если днем выбирать снасть было жарко — ее выбирали ночью, а днем отвозили рыбу на пароход. На баке красовалась доска, на которой записывали результаты соревнований. Впереди всех шла бригада Космы — того самого, который был в лодке у Емельяна. Профсоюз деятельно заботился о распространении соревнования на всю рыболовную флотилию. Работа партийной организации улучшилась. Из обкома прислали двух молодых инструкторов. Адам не покидал корабля.

На суше, он все свое свободное время проводил с Ульяной. Он мог часами молчать с нею, даже не видя ее, не слыша, а лишь зная, что она тут. Он ласкал и целовал се целые ночи напролет, то нежно, то с неудержимой страстью, то с жалостью, то яростно, то со злобой, — и все это не утоляло их страсти. Но Ульяна была счастлива, а ему все время чего-то не хватало. Флотилия выходила в море, и Адаму сразу становилось ясно, что не хватает ему все той же Ульяны. Он возвращался, пылая страстью, до боли сжимал ее в объятиях, но опять его счастье начинало казаться ему неполным, горьким, как полынь, и снова мучил вопрос: почему это так?

С недавнего времени Адам стал яснее отдавать себе отчет в чем-то, что было в нем и раньше и что он всегда старался отгонять — правда безуспешно. Каждый раз, по окончании очередного рейса, у него бывало много работы в областном комитете: подготовка рапортов, заседания, наспех прослушанная лекция, совещание, на котором он должен был присутствовать. Домой он возвращался поздно, иногда среди ночи. Теперь у него была своя комната — в здании, где помещалась редакция местной газеты. Вход в эту комнату был прямо со двора. Обстановка была, как в монашеской келье: железная кровать, книжная полка, шкаф, стол, пара стульев. На одной из стен висел портрет Ленина, на другой — домотканый коврик из тех, что ткут женщины в Даниловке. Адам всегда отличался полным равнодушием к одежде, к красивым вещам, к еде. Да и негде было ему ко всему этому привыкнуть. Дома, при их бедности? На каторге? В порту среди грузчиков? По большакам и проселкам Добруджи? Его радости были другого порядка — не материального. Их источником были, в большинстве случаев, люди, с которыми ему приходилось иметь дело.