Ему почудилось, что он разговаривает сам с собой — с тогдашним, озорным, своенравным парнем. Нет, этому не придется испытать того, что когда-то испытал он. Счастливы те, кто начинает жизнь теперь. «А сам-то ты, Адам Жора, разве не начинаешь жизнь теперь? — мелькнуло у него в голове. — Ведь и для тебя настоящая-то жизнь только что началась…»

— Что оно тебе сделало, море? За что ты его клянешь? — снова обратился он к Андрею.

Парень, молчавший все время, пока Адам его укорял, пожал плечами и сердито проворчал:

— За переменчивость. Вот увидишь: придется нам теперь грести, как сумасшедшим…

— Что верно, то верно, — подтвердил Емельян, в шутку ссорившийся о чем-то с Ермолаем. Оба с тревогой посмотрели вокруг.

— Так и есть, — пробормотал Ермолай. — Так и есть…

Смолкли разговоры и на других лодках — на двух из Емельяновой бригады, трех из Ермолаевой и одной, в которой был Косма, — едва колыхавшихся на сразу утихших волнах. Рыбаки поднимались с банок и, стоя, вглядывались вдаль.

Ветер совсем спал. Море дышало лишь мертвой зыбью. Ставшая свинцово-серой вода, тревожно, словно собираясь закипеть, хлюпала под бортом, расходилась мелкой волной. В воздухе стоял белый туман, сквозь который кое-где еще проглядывало голубое небо. Но таких прогалин становилось все меньше. Быстро темнело. Это не были настоящие сумерки, а какой-то удручающий серый полусвет. К тому же в сумерки никогда не бывает так жарко, а теперь над морем вдруг повис удушливый зной, заставлявший рыбаков то и дело утирать градом ливший с них пот.

— Когда же, черт, это сделалось? — ворчал Емельян. — Скверная штука…

Он принялся приводить лодку в порядок, прибирать, опоражнивать посуду. Косма, стоя, старался разглядеть что-то, что находилось за дрожащей, белой пеленой тумана.

— Все равно ничего не увидишь, сколько ни смотри… — сказал, взглянув на него, Ермолай. — Он сейчас миль за двадцать отсюда, не ближе.

Косма, пожав плечами, сел на банку:

— Что нам делать? Стоять на месте и ждать — другого не придумаешь. А вы что? Рыбу ловить собираетесь?

Где-то — трудно было разобрать с какой стороны — погромыхивал далекий гром. Косме никто не ответил. Рыбаки принялись крепить рули, мостки, прибирать снасти. Работали молча и сосредоточенно. Поверхность моря становилась все глаже, все маслянистее, оно дышало теперь широкой, ленивой зыбью. Ближе к лодкам вода казалась мертвенно синей, с зелеными, как медянка, пятнами.

— Ты как думаешь, Косма, — спросил Адам, — ребята твои, которые вперед ушли, одни справятся?

Он говорил, чтобы как-нибудь отделаться от осаждавших его воспоминаний. Но его голос прозвучал так, словно все это происходило во сне, во время одного из тех иногда снившихся ему снов, когда он снова видел себя в душно-туманный день в предательски изменчивом, безжалостном море. Да, нынешний день был точь-в-точь таким же, как тот, памятный. Обстановка, люди были, конечно, другими, но над ним тогда было то же молочно-белое небо, а вокруг — то же дрожащее, с металлическими отсветами и ядовито-зелеными пятнами море. И теплый, парной, удушливо-тяжелый воздух был тот же.

Косма посмотрел на едва обозначавшиеся за горизонтом две черные полоски: это были лодки его бригады на месте лова.

— Должны справиться — ребята толковые, — пробормотал он. — Увидим, какой будет шторм…

— Какой будет, такой и будет, — сказал Емельян. — Отправляйся лучше к себе в лодку… Ты тоже, Ермолай, ступай на свое место. Без вас тут свободней.

— А море паршивое… — прибавил он, усаживаясь на банку и опуская голову на грудь. — Через какой-нибудь час, а то и меньше таких делов наделает…

Где-то, очень далеко, но уже в другой части небосклона, глухо проворчал гром. Горизонт в той стороне медленно заволакивался темной тучей.

— Смотрите! Море-то будто дымится! — воскликнул Андрей.

— Может, минует? — спокойно заметил Адам.

— Может, и минует, — откликнулся Емельян и прибавил с невеселой улыбкой, — а вернее, что нет…

— Что, знать отвык от опасностей, с тех пор как у нас есть «Октябрьская звезда»? — сказал Адам с такой же улыбкой.

— Верно! — согласился Емельян. — Вот уже несколько лет, как рыбаки своей шкурой больше не рискуют… Айда, Ермолай, отправляйся! И вы тоже, молодцы! По местам!

Ермолай встал, намереваясь ухватиться за конец, которым его лодка была счалена с Емельяновой, и с тревогой поглядел на небо: тяжелый, теплый, молочно-белый туман висел над самой водой.

— Батюшки-светы! — пробормотал он, утирая пот со лба. — А ты, Андрей, чего молчишь? Ругаться и то позабыл?

Раскат грома, уже более громкий, чем первые два, прокатился по горизонту.

— Я, дядя Ермолай, это бросил… — мрачно и несколько смущенно проговорил парень.

Ермолай положил ему на голову свою тяжелую руку:

— Давно бы так, парень… Только я тебя потом спрошу, как ты слово сдержал, так и знай!

Андрей посмотрел на своего бывшего старшину глазами, в которых ясно можно было прочесть: «Если ты, дядя Ермолай, думаешь о том, что будет «потом», то, значит, все в порядке и бояться нечего». Адам заметил его взгляд и понял, что Ермолай сказал это нарочно, чтобы ободрить паренька.

«Белое, давящее небо, свинцовое море, жара и гром… далекий гром… — все, как тогда», — думал Адам, чувствуя, что дышать становится все труднее и труднее.