— Навались, Афанасие!

Рыбак налег изо всех сил. Емельян, взяв вторую пару весел, тоже принялся грести. В нескольких саженях от них виднелось блестящее, черное, то и дело покрывавшееся пеной днище опрокинутой лодки. Кругом него плавали какие-то черные шары — головы рыбаков.

— Гребите, а то нас отнесет ветром! — хрипло кричал Адам.

Он был мертвенно бледен; глаза его горели; небритые щеки провалились; спецовка насквозь промокла. Емельян и Афанасие тоже были на себя не похожи.

Отчаянно работая веслами, они с трудом удерживали лодку на том месте, где опрокинулся Симион. Лопасти весел то и дело задевали в воде утопающих, которые орали от страха, не надеясь, что им помогут. В кипящей пене, как два черных шара, то появлялись, то исчезали их головы.

— Сюда, сюда! — кричал Адам, протягивая руку ближайшему. Это оказался Симион Данилов. С выпученными от ужаса глазами, он схватил эту руку, подтянулся, лег животом на край лодки и, не отпуская спасшей его руки, в упор посмотрел на Адама. Лицо Симиона исказилось ненавистью. Он оттолкнул руку Адама и снова погрузился в воду. Емельян нечаянно ударил его веслом по голове. Симион уцепился за это весло, потом за борт своими большими, толстыми пальцами и с неимоверным усилием, тяжело дыша, полез в лодку. Емельян накренил ее, чтобы ему было легче.

— Смотрите, не опрокиньте! — кричал Адам. — Вытаскивай второго!

Вторым оказался Ермолай, чуть не захлебнувшийся, несмотря на пробковый пояс, в непрестанно захлестывавшей его пене. Емельян схватил его за волосы и вытащил его за голову из пены. Когда грузного старшину, наконец, подняли в лодку, он уселся на банку, с величайшим удивлением посмотрел на своих спасителей и захохотал. Не видя в волнах третьего рыбака из опрокинувшейся лодки, Адам, Емельян, Афанасие принялись его звать. Но ответа не было — он потонул. Едва оправившись, Симион враждебно поглядел на Адама и, забившись, как зверь, в противоположный конец лодки, стал метать на него оттуда испуганные и злобные взгляды. Адам не обращал на него никакого внимания.

— Емельян, якорь! — крикнул он.

Емельян отдал якорь. Адам греб до тех пор, пока якорный канат не натянулся и не дернул лодку с такой силой, что Емельян едва удержался на ногах. Адам с замиранием сердца ждал, что будет дальше: выдержит канат или не выдержит? Рвануло еще раз, потом третий раз — выдержал! Только теперь нашлось время посмотреть в ту сторону, откуда их принесло ветром: лодки были так далеко, что их едва было видно.

Ветер выл все жалобнее и жалобнее, носясь по взбудораженному бурей морскому простору. Несмотря на то, что наступило утро, низко нависшие тучи создавали странное, зловещее освещение. Волны достигли такой высоты, что каждый пронесшийся мимо лодки и не заливший ее гребень казался рыбакам неповторимым чудом. И всякий раз Адам, затаив дыхание, спрашивал себя, не наступил ли последний роковой час. Но его крепко стиснутые челюсти и мрачный неподвижный взгляд ни разу не выдали его опасений. Сидя на корме и не выпуская румпеля, он глядел на своих усталых, промокших, измученных этой борьбой товарищей и, чтобы хоть как-нибудь ободрить их, кричал:

— Если порвется якорный канат, выгребем! Держись! Нас найдут!

Они смотрели на него с надеждой, что он что-нибудь придумает, скажет им, что делать.

— Отдыхайте!

Емельян забился между двумя банками и, казалось, дремал. Ермолай, свернувшись в клубок, — клубок получился внушительных размеров, — сразу заснул. Афанасие продолжал отливать воду. Симион сидел скорчившись, отдельно от других — на носу — и, казалось, готов был каждую минуту броситься в море, лишь бы не быть в одной лодке с Адамом, с которого он не сводил полных ненависти глаз.

Их теперь было пятеро. Перегруженная лодка грозила каждую минуту порвать якорный канат. Прошел час, другой — и вдруг, после особенно сильного рывка, лодка мягко скользнула в промежуток между двумя валами и стала поворачиваться вдоль волны.

Адам навалился на румпель, словно он был его смертельным врагом. Емельян и Афанасие вскочили, не дожидаясь его окрика, Ермолай проснулся и мгновенно сообразил, что произошло. Все трое кинулись к веслам и принялись грести с исказившимися от напряжения лицами. Когда им, наконец, удалось выправить лодку и поставить ее против волны, другие лодки были уже едва различимыми на горизонте точками. Симион так и не двинулся со своего места.

За несколько времени до этого шторма Симион приезжал в Даниловку с известием о том, что Прикопа арестовали пограничники и что он теперь в тюрьме. В тот же приезд он узнал, что Ульяна подала в суд заявление о разводе.

Старуха, мать Симиона и Прикопа, узнав о судьбе своего первенца, принялась громко голосить, мешая жалобные стоны с проклятиями, потом сорвала с головы платок и распустила седые косы. Старик и Симион молчали. Вечером Симион напился и проспал до самого отъезда. Прощаясь с ним, Евтей поинтересовался: «кто все это подстроил и от кого все это пошло?» Симион ответил, что от Адама Жоры — все от Адама Жоры.

Узнав, что ему было нужно, старик смолк и не произнес больше ни слова. Глядя на него, со страху старуха тоже угомонилась, хотя сначала и не разобрала, что с Евтеем и даже кричала на него, тряся за плечо:

— Чего молчишь, старый хрыч! Придумай что-нибудь! Вызволи сына!

Евтей молча оттолкнул ее, как попавшееся под ноги полено, и, забравшись в дальний конец двора, уселся там на чурбан. Позднее, так и не сказав старухе ни слова, он уехал в город к адвокату.

Старик вернулся из Констанцы в еще более подавленном настроении, побывал в церкви, заказал молиться «об избавлении от напасти раба божия Прокопия» и с тех пор угрюмо молчал.