Вскоре обе лодки, в которых разместилась вся бригада Луки Георге, уже неслись полным ходом к месту происшествия. Одной из них управлял сам Лука, другой — Адам Жора. Гребцы ёкали от натуги, весла скрипели, вспенивая воду. Первым подошел Лука и с такой силой ударил носом в лодку Ермолая, что тот хлопнулся на банку, потом вскочил и пустил свое весло колесом по воздуху, угрожая размозжить голову каждому, кто осмелился бы к нему приблизиться. Адам задержался, чтобы вытащить из воды Тихона и Симиона, и крикнул Ермолаю перестать, но в этот миг Лука прыгнул к Ермолаю в лодку и ударил его по затылку. Ермолай закачался и опустил весло, которое сейчас же вырвал у него Лука.

— Ты что? — обиделся Ермолай. — Чего дерешься, а? Какой ты после этого коммунист, если рукам волю даешь?

Он, казалось, готов был заплакать от обиды и возмущения.

— По-твоему, если я коммунист, так должен смотреть, как ты будешь убивать своих товарищей? — возмутился Лука. — Разве они не такие же рыбаки, как ты? Из-за чего это вы поссорились?

Но Ермолай, как ни старался, так и не мог вспомнить, с чего у них началось. Это сильно его смутило.

— Я виноват! — кричал он в припадке раскаяния. — Простите меня, братцы! Давайте мириться!

Он обнял избитых, мокрых, обалдевших от драки и продолжительного купания Симиона и Тихона и принялся их целовать, несмотря на их отчаянную ругань. Это было так смешно, что остальные не выдержали и рассмеялись. У Ермолая рот, усы, борода — все было в крови от первого удара Симиона, так что, целуя своих бывших противников, он основательно их испачкал.

Вид окровавленных товарищей еще более разжалобил Ермолая и еще более развеселил присутствующих. Через час все трое снова работали, насаживая крючки занятой скумбрией. Ермолай был грустен; Симион, избегавший смотреть в глаза Адаму, вел себя с напускным спокойствием; Тихона одолевал сон.

Через несколько дней на пароходе состоялось общее собрание рыбаков, кончившееся большим позором для Емельяна и Ермолая. Многие внесли предложения отобрать у Романова бригаду, а Ермолая вообще не пускать на промысел, но они слезно просили их на этот раз простить и дать им возможность исправиться. И действительно, Ермолая с тех пор ни в чем нельзя было упрекнуть: он больше не пил на работе и исправно доставлял на базу рыбу. Бригада Емельяна увеличила свои снасти на пятьсот, и даже на тысячу крючков, и сейчас же вышла на первые места в соревновании, догнав бригады Луки Георге, Вангели и молодежную, старшиной которой был Косма. Адам проводил дни и ночи в море и, встречаясь с Емельяном и Ермолаем, обращался с ними, как раньше, ничем не напоминая о случившемся. «Это только начало, — думал он. — Работы впереди еще очень много».

После каждого выхода флотилии, он возвращался вместе с ней в Констанцу и проводил пять дней на суше. Сначала ему, как и всем, казалось странным, что земля стоит неподвижно, а не ходит под ними, колеблясь от бортовой или килевой качки. Когда он, наконец, привыкал к этой неподвижности, оказывалось, что снова пора в море.

Однажды, ночью Адам греб, сидя в лодке Луки Георге. Лука молча проверял снасть. Адам тоже молчал. Ему хотелось пить. Чувствовалась усталость. «В чем моя ошибка? — мучился он. — Почему я до сих пор ничего не добился? Почему они до сих пор делают на корабле все, что хотят?»

Полная, желтолицая луна висела над самым морем. До рассвета оставалось недолго. Адам, проработавший всю ночь, смотрел на воду, вздувавшуюся мягкими, круглыми, словно шелковыми волнами. При каждом погружении весла слышался тихий всплеск, от которого Адаму еще больше хотелось пить. Он не мог отвести глаз от этой прохладной, зеленой влаги.

В ней, как в минеральной воде, плавали мириады мелких пузырьков. Адам любил минеральную воду и всегда пил ее, когда она находилась в столовой обкома: холодная, шипучая, она приятно щипала язык.

Но здесь была не минеральная, а морская вода — соленая и горькая. Как бы ни мучила человека жажда, как бы ни прилип язык к его гортани, как бы ни пересохло у него горло — этой водой не напьешься.

Можно, конечно, напиться из бочонка, но водица в нем теплая и пахнет бочкой.

Адам не отрываясь смотрел на эту воду, которую нельзя было пить, следил, как с тихим всплеском погружались в нее весла. Вот ведь видишь ее, можешь опустить в нее руку, а пить — не выпьешь…

«Так и моя теперешняя работа, — думал Адам, — чувствуется, что решение близко, а его все нет. Сделано как будто много, а результатов не видно. В чем же моя ошибка?»

Павеликэ на куттере спустил в море бутылку, чтобы остудить воду, — сказал Лука. — Может быть напьемся холодненькой.

«Напьемся холодненькой? Посмотрим», — думал Адам.

— Слушай, Адам, — снова заговорил Лука. — Я говорил с Прециосу, но так ни до чего и не договорился.

— И на этом успокоился? — спросил Адам.

— Как так? — пробормотал Лука, продолжая травить снасть.

— А так… Плюнул, значит?

— Почему ты ничего не предпринимаешь? Почему не доводишь до сведения партии, что здесь творится? — спросил поворачиваясь к нему Лука, отчего на голове у него, словно золотая корона, загорелись просвечиваемые луной русые волосы.