Он облокачивается на стену, будто устал.

— Но единственный способ помочь человечеству выжить — делать то, что они приказывают мне. Даже если это ужасающе. Даже, если это мерзкие и богопротивные, разрушающие душу, дела.

Док отталкивается от стены и шагает в офис.

— Я делаю все это, и последствия моего выбора преследуют меня ночь за ночью. Однако, я здесь. Я и никто другой. Ты понимаешь?

Все, что я понимаю, это то, что он изуродовал мою сестренку и превратил ее в мерзость.

— И как же ты помогаешь человечеству выжить?

Он взглянул на свою обувь.

— Я провел несколько секретных опытов. Украл некоторые ангельские технологии, или магию, или как там это обозвать, и реализовал то тут, то там. Они бы убили меня, если б знали. Но все, чего я добился — тщетно. Нет стопроцентного успеха.

Меня не интересует, каких успехов добился этот мясник в своей работе, издеваясь над детьми, но обвинения в его адрес не помогут мне найти ответы.

— Почему ты заставил мою сестру двигаться как механическая кукла?

— Что ты имеешь ввиду?

— Она сидит неестественно прямо, двигается с трудом, поворачивает голову так, словно ее шея не гнется, ну ты понимаешь, как робот. За исключением тех моментов, когда она нападает, само собой.

Он смотрит на меня пустым растерянным взглядом.

— Девочка была искромсана на куски и сшита заново, как тряпичная кукла. И ты спрашиваешь меня, почему она с трудом двигается? — парень, который сделал такое с ней, смотрит на меня сверху вниз, словно я слабоумная.

— Она мучается от боли, — он говорит так, будто это элементарно. — То, что она полностью функционирует, вовсе не означает, что она не страдает от всепоглощающей, разрушительной боли. Представь, что твои мышцы разрезаны, перемещены и сшиты заново. И никто не дает тебе обезболивающее. Вот на что это для нее похоже. Ручаюсь, вы даже аспирин ей не дали.

Это как удар под дых.

— Чему удивляться, что она ушла, ведь вам это даже в голову не пришло. Не могу даже вообразить, каково ей должно было быть.

Это окончательно добивает меня.

Даже Раффи я предложила аспирин, когда он был без сознания. Даже врагу я предложила облегчить боль, но никогда не сделала этого для своей собственной сестры. Почему?

Потому что она выглядела как чудовище, вот почему. И мне в голову не пришло, что монстр может страдать от боли.

— Есть какие-нибудь предположения, где она может быть? — дрожь в моем голосе высасывает остатки уверенности в себе.

Он бросает взгляд на темный экран телевизора.

— Ее здесь нет, иначе я давно бы услышал об этом. Но если ты права и она здесь, то, скорее всего, она что-то ищет. Или кого-то.

— Кого? Она уже приходила ко мне и к маме. Мы — все, что у нее есть в этом мире.

— Велиала, — сказал Док уверенно. — Он единственный, кто может ее понять. Единственный, кто может принять ее и не судить.

— О чем ты? Он — последний, к кому она пошла бы.

Док пожимает плечами.

— Он — чудовище. Она — чудовище. Кто еще может принять ее без осуждения, не считая, что она — фрик, понимая, через что ей пришлось пройти?

— Мы… — слова застряли в горле.

Мысль, что Пейдж вернулась в Велиалу, поражает меня.

Но если бы Пейдж и Велиал были вместе в лагере Сопротивления, старались бы люди уничтожить их обоих, как команду монстров? Как если бы они принадлежали друг другу, но не остальным людям.

— Должно быть, у нее Стокгольмский синдром.

Мне не нравится, как это звучит.

— Это еще что такое?

— Это когда похищенная жертва испытывает привязанность к похитителю.

Я уставилась на него в недоумении.

— Это не просто, но возможно.

Я хватаю спинку стула и тяжело сажусь, словно старуха. Мысли о малышке Пейдж, о том, что она чувствует, вынужденная обратиться к кошмарному Велиалу — все это подкашивает меня так, как не смог конец света.

— Велиал, — шепчу я, задыхаясь. Я зажмуриваюсь и пытаюсь удержать слезы. — Ты знаешь где он?

Мои собственные слова ранят меня.

— Он должен быть в новой обители. Там происходит что-то масштабное, и Велиал выполняет кое-какую работу для архангела.