Вот и еще один мой тайный советник, выдав разумную в общем-то рекомендацию, пошел своей дорогой.

— Александр Дмитриевич! — окликнул я его. — А как вас найти?!

— Позвоните, коли будет нужда. — Он обернулся. — Телефон у меня простой.

Цифровая комбинация, продиктованная Курбатовым, и точно была удобна в запоминании.

Прежде чем покинуть кладбище, я подошел к могиле Хераскова. «Здесь дружба слезы льет на гроб и добродетель с ней скорбит…» — знакомые строки банальной эпитафии впервые, наверное, заставили меня задуматься над ними как над живым и естественным голосом чьей-то огорченной души.

— Что?! Впадло, Угорь, со старым корешем банку раздавить?! — прохрипел кто-то сбоку.

Услыхав свое школьное прозвище, я приостановился.

Гудвин занял пенек под угловой башней, там, где монастырская стена исполняла крутой поворот в сторону Шаболовки. Причем обе его ноги были уже на месте, а пристегнутая к правому колену деревяшка целилась в осеннее пасмурное небо, словно зенитное орудие.

— С глазом-то что? — Я подошел и остановился рядом. — Тоже замаскированный?!

— Не… — Гудвин тронул пальцем черную повязку. — Глаз мне по-настоящему выбили. У Елоховской. Хлебную точку хотел занять. Сорвалось, блин.

Раскурив две сигареты, одну я протянул Гудвину.

— Все такой же! — Он затянулся, отцепил самодельный протез и стал его бережно заворачивать в газеты, расстеленные на жухлой траве. — Я тебя сразу признал! Еще на входе.

Пока он укладывал в рюкзак орудие производства, я размышлял над списком Штейнберга. Это он Курбатову ни о чем не говорил, а мне говорил очень даже о многом. Из четырнадцати фамилий, указанных в списке, восемь были мне известны: я сам и еще семь человек являлись сотрудниками «Дека-Банка». Причем я, Шавло, Матвеева и Лернер оставались ими по сей день, а вот остальных четверых можно было с разной степенью вероятности упоминать в прошедшем времени. По крайней мере двоих определенно: Яновского и Шумову.

Оператор Миша Яновский около года назад разбился на Кольцевой. По общепринятой версии, здесь имел место несчастный случай. Миша заснул за рулем по пути на рыбалку. С рыбалки — это я еще мог понять, но на нее! Помню, как мы с ним судачили о предстоящей ловле. Именно за судаком собирался Мишка отправиться в свой законный отпуск на берега Урала. Каждое лето он привозил из поездки до ста килограммов рыбы. И это, конечно, все были не кутилинские головешки. Это были судаки, налимы и даже осетры. Как правило, за неделю до очередного отпуска Яновский приходил в сильное возбуждение и с трудом мог усидеть за кассовой стойкой. А тут — на тебе! Заснул за рулем!

Анна Сергеевна Шумова, заведующая кредитным отделом, примерно спустя месяц после этого события повесилась на даче. Самоубийство. Ходили слухи, что из-за мужа. Муж, дескать, изменял. Вполне возможная вещь. Лично у меня Анна Сергеевна никак не создавала впечатления обманутой жены. Скорее, наоборот, она могла обмануть кого угодно вплоть до налоговой полиции.

Далее — Ольга Половинкина, единственный представитель слабого пола в рядах сотрудников охраны. Хотя принадлежность ее к таковому я бы считал условной. Слабость у нее была разве только к девушкам. При этом, как я подозреваю, и в интимных отношениях она скорее исполняла роль активного партнера. Что же касается всего остального, включая профессиональную подготовку, то здесь она свободно могла дать фору самым испытанным бойцам. Довелось мне как-то быть ее спарринг партнером в тренировочном зале, и, надо сознаться, бланш она мне поставила яркий. В октябре прошлого года Ольга пропала без вести. Просто не вышла на дежурство. Ни соседи, ни родственники объяснить причину ее исчезновения так и не смогли.

И наконец, Ашот Левонович Варданян, начальник отдела внешних сношений банка, уволился по собственному желанию за неделю до того, как пуля киллера просвистела над моим ухом во дворе собственного дома. Фамилию «Варданян» Александр Дмитриевич Курбатов где-то когда-то слышал.

Итак, что мы имели? Мы имели трех фигурантов по этому темному делу в зоне досягаемости: Матвееву, Лернера и Шавло. И кроме того, еще шесть фамилий неизвестного происхождения. Больше, чем ничего, спасибо Штейнбергу.

— И мой сырок со мною! — пропел Гудвин, извлекая из кармана рюкзака плавленый сырок «Дружба» в серебристой фольге. — Так ты, Угорь, хоронил кого или грехи старые замаливал?

Следом появились обещанная банка из-под майонеза и бутылка из тех, какие в народе до сих пор еще называют «Чебурашками». Я бы на месте автора-сказочника в суд подал на всех, кто подобными «Чебурашками» торгует, за оскорбление чести и достоинства этого безобидного зверька. Пойло в них случается самое что ни на есть омерзительное.

— Всего понемногу. — Морщась, я выпил теплую дрянь и закусил плавленым сырком. — А ты, стало быть, в христорадники подался?

Заканчивали мы в ржавом списанном вагоне «Москва — Симферополь» на запасных путях Курского направления.

— Вернулся я, дембель, из стройбата, — рассказывал Гудвин, сидя за столиком обшарпанного купе, — отгулял положенное, и братья мои старшие сказали: «Ша, Серега! Пора за ум браться! Чему тебя родина-мать в Красной армии научила?!» А что я могу? Могу — копать, могу — не копать! «Я б, — говорю, — в байданщики пошел! Душа моя к путешествиям расположена! Вы-то везде посидели, а я только в Сыктывкаре три четверти песка с одной цемента на стройках социализма размешивал!» — «В байданщики так в байданщики», — отвечают. И отдали меня на обучение к деловому человеку. Ну, теорию-то я быстро усвоил… Теорию-то…