Примерно через 8 часов, заплатив 50 рублей, я высадился на берегах Финского залива. Оплатить мне пришлось только стоимость горючего, да и то частично. От других денег принципиальный дальнобойщик отказался. Все-таки хороших людей на свете больше, чем плохих. Жаль, что встречаются они чаще именно с негодяями. Но тут уж ничего не попишешь. Да и негодяев я понимаю: не друг с другом же им встречи искать.

Трейлер, подобравший меня на ближайшей за Химками заправочной станции, притормозил в районе питерских новостроек, и порывистый ветер, надувая мой потерявший за последнюю неделю всякую презентабельность костюм, погнал меня к «Пассажу». Прежде чем явиться на глаза моей бывшей жене, актрисе театра-студии «На задворках» Дарье Безродной, гардеробчик мне, конечно, следовало обновить. В своем теперешнем виде я мог ненароком вызвать жалость, к чему отнюдь не стремился.

«Пассаж» — для тех, кто не знает, — расположен на Невском проспекте. С филологической точки зрения «пассаж» относится к «словам-бумажникам». То есть к словам, в которые «упаковано» несколько значений, а именно: архитектурное — тип торгового здания с ярусами по сторонам прохода, музыкальное — быстрое и сложное чередование звуков, литературное — выдержка из главы и житейское — неожиданное происшествие. Вот на этом последнем я и хочу остановиться.

— Театр начинается с гардероба и заканчивается у буфетной стойки, — часто говаривал мой тесть Федор Максимыч.

Когда-то он подавал на подмостках большие надежды, теперь же подает расстегаи, кулебяки, разноцветную икру и прочие купеческие удовольствия в частном ресторанчике «Повторим!». В свои семьдесят с небольшим он был у хозяев на хорошем счету. Федор Максимыч отличался расторопностью, сообразительностью, имел манеры и нравился завсегдатаям.

— Париж стоил мессы! — посмеивался бывший актер Безродный в нашу последнюю встречу, пересчитывая чаевые, превышающие, надо думать, месячный заработок нынешних заслуженных лицедеев.

Театральная карьера Федора Максимыча завершилась в конце далеких пятидесятых, так толком и не начавшись. Случилось это на премьере пьесы «Маскарад», где молодому дарованию руководство доверило роль Казарина. Чтобы снять волнение, Федор Максимыч выпил в буфете стакан коньяка и пошел на сцену. Надо признаться, что пить мой бывший тесть до сих пор не научился. Тревожный сигнал прозвучал для окружающих уже на третьей его реплике.

«Да, я давно уж не был с вами», — объявил Арбенин, сложив руки на груди и хладнокровно наблюдая за игроками, понтирующими у рампы.

«Делами занят все?» — поинтересовался возбужденный Казарин, потирая ладони.

«Любовью… не делами», — возразил Арбенин, как и было задумано.

И тут вместо слов «с женой по балам?» Казарин вдруг выпалил:

«С женой?! По бабам?!»

«Нет!» — вскричал Арбенин страшным голосом.

По залу прокатился легкий смех, но в гостевой ложе народ безмолвствовал. Там оговорку Федора Максимыча восприняли как фразу из первоисточника. Дальше все шло как будто по замыслу автора вплоть до места, где Казарин должен был выдать характеристику игроку по фамилии Трущев. Стоило Арбенину спросить:

«А этот маленький каков? Растрепанный, с улыбкой откровенной, с крестом и табакеркою?..»

«Хрущев!» — гаркнул, не задумываясь, Казарин.

Евгений Арбенин шарахнулся от него, как от тифозного, а зал насторожился в ожидании продолжения. В ложе беспокойно заерзали представители горкома и культурного министерства.

Сообразив, что посягнул на высочайшую фамилию, Федор Максимыч обомлел от ужаса, но остановиться уже не мог. История в стихах, поведанная им близко к тексту в гробовой тишине, имела много общего как с персонажем пьесы, так и с биографией Председателя Совета министров.

«Он малый недооцененный! — рассказывал Федор Максимыч обалдевшим зрителям и собратьям по цеху, сбившимся в кучу. — Три года в армии служил, но послан был каким-то генералом!.. Впоследствии кого-то заложил! Пять лет сидел!..»

В ложе раздался громкий ропот.

— Занавес! — взвизгнул режиссер.

И занавес упал, словно гильотина, оборвав короткую актерскую жизнь Безродного.

Учитывая все обстоятельства, Федор Максимыч отделался легким испугом: исключением из рядов ВЛКСМ и позорным изгнанием из труппы. Хотя в органы его пригласили.

— Пять лет, говорите, сидел? — усмехнулся на допросе полковник КГБ, листая страницы протокола. — Ну, пять — это немного! Вам-то все пятнадцать светят!

— Спасли меня две вещи, — вспоминал мой тесть преданье старины глубокой. — Талант и чутье полковника. Подобное дело могло обернуться даже для ведущего скверно. Я убедил его, что у меня дикция нарушается в стрессовой ситуации, отчего букву «т» я начинаю произносить как «х». «Эхо у меня с дехсва! — говорю. — Вы, ховарищ полковник, хак и запишихе!»