В это время Бюзар вынимал из формы сдвоенные кареты, он опустил решетку. Элен спросила:

— Где твой товарищ? Дома волнуются, потому что никто из вас не пришел обедать.

Бюзар отсек «морковку», разъединил кареты и сбросил их в ящик. Под глазами у него были черные круги, лицо стало свинцового цвета.

Он показал пальцем в сторону кладовки, где спал брессанец. Загорелся красный глазок. Бюзар поднял решетку.

Элен ушла в кладовку и растормошила брессанца.

— Вы что, решили вообще не есть?

Брессанец сел на мешки с пластмассой.

Его щеки тоже были мертвенно-бледны. Он уставился на Элен непонимающим взглядом.

— Вы перестали есть?

— Я бы не прочь перекусить, — ответил наконец брессанец.

— Вы ничего не ели с самого утра?

— Кажется.

— Пойдемте домой. Я вам быстренько что-нибудь приготовлю.

Брессанец отрицательно покачал головой.

— Я хочу спать.

Он снова вытянулся на мешках, обхватив голову руками.

Элен поспешила к брату:

— И ты тоже не ел?

Бюзар поднял решетку, вынул кареты…

— Принести чего-нибудь?

Отсек «морковку», разъединил кареты…

— Мне некогда, — проговорил он. — Хотя…

Сбросил игрушку, поднял решетку.

— Хотя чего? — спросила Элен.

Вынул кареты, опустил решетку.

— Хотя… — повторил Бюзар.

Отсек, разъединил, сбросил…

— Хотя чего? — переспросила сестра.

Поднял, вынул…

— Ничего, — ответил он.

Опустил, отсек, разъединил, сбросил… Элен повернула рычаг, выключив мотор (в Бионне нет женщины, кроме, пожалуй, Мари-Жанны, которая не была бы знакома с управлением пресса). Бюзар поднял решетку — форма не раскрылась; Бюзар опустил решетку — поршень остался неподвижным. Бюзар посмотрел на свою руку, увидел, что в ней ничего нет, и взглянул на сестру.

Элен встретилась с братом глазами, но ей казалось, что он смотрит сквозь нее. Она бросилась к умывальнику у входных дверей, налила воды в стаканчик, поспешно вернулась и выплеснула воду в лицо Бернару.

— Немедленно иди домой, — сказала она.

Рабочие наблюдали за ними, продолжая поднимать решетки прессов (те, кто не отключил прерыватель тока), вынимать отлитое изделие, опускать, отсекать, разъединять, все в том же медленном темпе работы пресса. Не раз уже бывало, что к прессовщику, взявшему на себя дополнительную нагрузку и дошедшему до полного изнеможения, приходила жена, мать или сестра и самым решительным образом пресекала его подвижничество.

Рабочие ждали, кто же победит: мужчина в своем упорной стремлении достичь поставленной перед собой цели или женщина, возмущенная затеей, которая становится опасной для его жизни.

— Осталось всего три дня, — произнес Бюзар.

— Иди домой, поешь и поспи, — сказала Элен. — И товарища уведи! Ну, проработаете лишние сутки. Нельзя же убивать себя из-за одного лишнего дня!

— Я не могу бросить машину.

— Машина подождет, — сказала Элен. — Как-нибудь старик Морель не разорится от того, что его пресс простоит один день без работы…

Бюзар подошел к умывальнику и подставил голову под струю воды. Он вернулся, отряхиваясь, брызги разлетались во все стороны. Взгляд его оживился. Он, нахмурившись, посмотрел на сестру.

— Нам осталось всего три дня, — повторил он.

— Так останется четыре.

— Четыре я не вынесу.

Бюзар опустил рычаг. Внутри цилиндра зашуршал поршень.

— Я предпочитаю разом покончить с этим делом. А три дня не вечность.

Все это он выпалил одним духом, ровным и даже бодрым голосом.

— Видишь, я держусь неплохо, — добавил Бюзар.

Он поднял решетку, вынул сдвоенные кареты.

— А может быть, эти три дня ты будешь приносить нам еду сюда? продолжал он.

— Ни за что! — отрезала Элен.

— Всего-то три последних дня…

— Вредно спать в таком свинарнике.

— Три дня, — повторил он.

Бюзар сбросил в ящик очередную карету и показал сестре на прикрепленный к стене календарь:

— В воскресенье, в четыре часа дня, я встану на свою последнюю вахту…

Он поднял решетку, вынул кареты…

— …А вечером поведу тебя танцевать. Мари-Жанна не приревнует.

Бюзар отсек «морковку».

— Я поставлю бутылку шампанского.

— Ладно, там видно будет, — проговорила Элен. — Что тебе принести?

— Фрукты, шоколаду… Как гонщикам.

Он поднял решетку.

— Мы финишируем, — добавил Бюзар.

В субботу утром в цех пришел старик Морель.

Он посмотрел на календарь, висевший перед Бюзаром. Под датой «воскресенье, 18 ноября», было написано: