Жарко пригревало солнце, куда-то неспешно катилась река, у берега плескались ребятишки. Выше по течению, подоткнув юбки и зайдя в воду до колен, полоскали белье женщины. Кони зайдя в реку пили воду. Всадники понукали их вполголоса.

Григорьев снял уздечку со своего коня и тот в знак благодарности ткнулся бархатными губами ему в шею.

— Балуй! — строгим голосом сказал Григорьев и похлопал его по шее.
– Ну... иди... попей.
– Конь послушно пошел к реке, опустил голову и долго, протяжно тянул воду. Потом оторвaл от воды бархатные губы, всхрапнул и, глядя нa ту сторону реки, удaрил по зеркальной глади передней ногой.

Григорьев снял с себя мундир, небрежным жестом бросил его на траву. Через голову стянул нижнюю рубаху, замер подставляя солнцу незагорелые плечи.

Ганжа оглянулся, увидел на спине Григорьева портреты Маркса и Энгельса.

— Нифига себе, - воскликнул он.
– А этих бородатых ты себе зачем нарисовал?

— А это перед побегом. Чтобы легавые в спину не стреляли. Им в основателей марксизма стремно стрелять.
– Ответил Григорьев не оборачиваясь.

— Так они тебя могли и после побега расстрелять, в сердце.

Григорьев повернулся. На его груди синели профили Ленина — Сталина.

Григорьев в полку был несколько месяцев. Из ростовской шпаны. Отчаянный. Драчливый. За голенищем сапога всегда был нож. Он и мундир немецкий носил с шиком, как носят блатные.

Уже ближе к середине реки густо зачернели в воде лошадиные головы, послышалось многоголосое фырканье. Рядом с лошадьми, держась за гривы, плескались казаки.

— Был у меня случай, - начал рассказывать новую историю Елиферий Толстухин. Молодежь тут же подсела рядом.

— Пошел я как то по молодости купать коня. Ну и сам искупаться, лето... жарко... Разделся, снял седло... и так потихонечку плаваю... Казаки тоже плещутся, кое-кто на бережку сидит — греется на солнышке. Ну, думаю, еще разочек зайду, да и хватит... А коняшка уже подустал видно... Заходим мы все глубже, глубже... я уже рядом плыву, и ничего не могу понять. Я дна уже не достаю, а у коня голова и шея из воды торчат. Потом начинаю понимать, что конь по дну на задних копытах идет. Но в это время он теряет равновесие и заваливается назад. Завалился... и скрылся... Меня чуть кондрат не обнял. Кружу как орел вокруг — думаю все — крышка... Уже и круги разошлись. Народец все так же мирно купается, сидит на бережку, а у меня страх — доплавался! Коня утопил! Вдруг он как вынырнет... глазами вращает, морда злая, уши прижал... и на меня так нехорошо смотрит! Молча гребем к берегу, он на меня глазом косит — а я на него. Думаю вот-вот бросится на меня как собака! И чую в голове у него мысля засела, что я утопить его хотел!.. Так потихонечку мы до бережка доплыли. Вышли из воды. Он мокрый как выдра, уши прижаты. Чую злится. Я к нему не подхожу. Хлопцы с пригорочка на нас смотрят. Я думаю — надо доиграть все как будто так и задумано. Коник мой так вяло постоял и обиженно побрел по дороге к конюшне. Я взял седло, сапоги и плетусь за ним. Никто ничего не понял — словно так и надо. Он не ускорялся, а я его и ловить не хотел... Так и пришли на конюшню... Сначала коник, а за ним я со скарбом.

Потом делать нечего, взял сахарок и на конюшню, мириться. Верите, как с человеком с ним почти час беседовал. Убеждал, что нет моей вины. Вроде замирились. Но... чую... пробежала между нами кошка...

Ганжа не стал дослушивать историю, встал, похлопал себя по груди.
– Нешто нырнуть?

Митя одобрительно кивнул:

— Валяй, нырни... Я сейчас тоже.

Юрка разбежался... Упругим, сильным движением оттолкнулся от берега и нырнул головой в волну, подняв снопы брызг. Следом за ним ласточкой кинулся Митя. Вынырнули почти одновременно. Огласили окрестности реки радостными жизнерадостными криками.

— Ого! Ого-го-го!

Выбравшись на берег, Юрка ничком вытянулся на траве, чувствуя, как стекающие капли щекочут кожу. Улыбнувшись перевернулся на спину. Тень на мгновение заслонила солнце. Приоткрыв глаза увидел, что Мити нигде нет. Вскоре он вернулся, босые ноги бесшумно ступали по песку. Опустился рядом с Юркой, протягивая горку красных ягод на крышке котелка. Земляника. Ганжа бережно брал губами сочные тугие ягоды, хранящие тепло долгого июньского дня. Пчелы осыпаясь цветочной пыльцой, деловито сновали над цветами. Гигантская опрокинутая чаша небосвода, по которой медленно плыли ванильные пенные облака, равнодушно смотрела вниз, где в синей реке плескались кони и бронзовые от загара люди.

Лавандовые сумерки опустились на реку. Повеяло прохладой и сверчки завели свою пронзительную вечернюю песню.

Возвращаясь в село Юрка с Митей решили показать казачью удаль. Кони пошли наметом, роняя на землю желтую пену. В это время на дороге показалась легковая машина. Хлопнула дверь, показался полковник Кононов. Прищурился.

— А ну-ка родные мои, с коней долой и ко мне. Оба. Бегом!

Не любил командир полка, когда коней не жалели.

— Хорошо отдохнули? Ну пусть теперь и лошадки отдохнут. Седла снять! На плечи и в казарму. Бегом. Марш!

Обливаясь потом казаки потрусили домой. На спинах пахнущие вонючим потом седла, в руках повод. Кони за ними следом.

* * *

Утром командир сотни собрался в штаб полка. После утренней поверки вызвал к себе Ганжу и Мокроусова. Молодые казаки при виде сотенного вытянулись. Тот внимательно осмотрел их.

— Да не тянитесь, хлопцы! Не в строю... Кони у вас справные?

Казаки наперебой закивали.

— Добрые кони, господин есаул!

— Ну тогда садитесь, перекусите, молочка попейте, да поедем.