— Я так кумекаю, господин полковник, надо бы объявить, что он большевиками засланный? Ну, дескать, чтобы опорочить казаков!

Кононов усмехнулся, крутанул на палец правый ус.

— Можешь оказывается и думать, когда захочешь?

Разутого и раздетого Пафнутьева вывели перед строем. Ворот его нижней рубахи был разорван до пояса. Под глазами чернели синяки, вспухли закровяневшие губы.

Кононов откашлялся:

— Казаки! Станишники! Сталин и его опричники не дремлют. Мы для них как кость в горле. Вот и засылают они к нам своих агентов. Вот он, один из них!..

Кононов ткнул пальцем в сторону стоящего перед строем человека.

— Вот энтот, переодетый чекист проникший в наши ряды, для того чтобы бросить тень на всех казаков. Ссильничал и убил сербскую женщину, чью то сестру. Чью-то мать.

Кононов замолчал, набрал полную грудь воздуха и закричал:

— Наш ответ должен быть только один. Расстрелять! Кто исполнит?

Казаки молчали. Человека убить нелегко и так, а этот еще и свой. Вчера прикрывали друг друга в бою. Может быть, мерещиться потом будет.

Лучкин снял со своей головы белую папаху, перекрестился, искоса глянул на приговоренного.

Пафнутьев поднял голову, глянул перед собой нетвердым взглядом:

— Учтите, станишники. Недолго вам казаковать осталось. Скоро и вам кровя пустят!

Голос Пафнутьева сел, сразу осип. Он судорожно усмехнулся, темнея лицом, махнул рукой и заплакал.

Кононов мотнул головой.

Коротко тявкнул «Люгер» в руке Лучина. Шестиграммовая пуля ударила в затылок Пафнутьева и тут же вышла с другой стороны через глаз.

Тело обмякло, будто в нем перебили позвоночник. Упало мешком.

— Уберите эту падаль! — спокойно сказал комполка, брезгливо пихнув ногой мертвого. Оглядел строй, повысил голос: — Что делают сукины дети! Большевики проклятые! Мало им казачьей крови, так и женщин кормящих уже стрелять начали! Нас пущай хоть на куски режут, а баб и детишков трогать нельзя! И мы с бабами не воюем. А кого еще поймаем— получит такой же расчет!

В строю прокатился легкий шум.

— Щербаков! Там вроде дитя малое осталось. Сегодня отправь родным убитой муку, сахар, что там еще можно выделить.

Справедливость как будто была восстановлена.

— Ты бы навел у себя порядок, сотенный. — Говорил Кононов, вдевая носок сапога в стремя.- Сам понимаешь, шпиен не шпиен, а пятно на казаков. Батька Паннвиц, за такое по головке не погладит. Да и война с местными нам не нужна.

— Да как их остановишь, господин полковник? Войн-ааа, сука такая! Иной раз сам чувствую, что превращаюсь в животное.

— Все знаю, дорогой мой. Но смотри, за все отвечаешь ты.
– Кононов ударил коня каблуками и скрылся в пыли, за ним взвод казаков личной охраны.

* * *

Вечером к Муренцову пришел сотенный.

— Сергей Сергеич, ты мне растолкуй. Ты же ученый человек. Что делать?

— А что вы хотели, господин есаул?! Проблема изнасилований во время войны неразрешима. Вышли из боя и порют все, что движется. Длительное пребывание на позициях, массовый стресс...Что может остановить человека, который умирал вчера и готовится погибнуть завтра? Гауптвахта? Тюрьма? Расстрел? Человеку хочется запретного, одним стрессом перебить другой. Ежедневное ожидание смерти! Человек есть человек. А эта война — страшная война. Это она выпустила из человека зверя. Вот он и гуляет, где ему вздумается.

* * *

Есаул Щербаков строго следил за чистоплотностью и опрятностью своей сотни. «Если у казака рана или даже прыщ на заднице — это уже не боец», — говаривал он. При первом же удобном случае старался устроить казакам баню или купание.

В жаркий день сотня дорвалась до реки. Ежик волос сотенного торчал во все стороны, под крупным горбатым носом пушились такие же жесткие, непослушные усы. На голой груди, перепаханной синим шрамом, тускнел алюминиевый крестик.

— Казак, в бою и на марше пуще глаза должен беречь жопу. Поэтому всем приказываю мыться и купаться.

Он пустил своего буланого в воду. Конь с гулом и фырканьем погружаясь в закипевшую воду поплыл на середину реки. Его круп омывала речная волна, хвост стлался по воде словно черная змея. Вслед за ним с гоготом и криками ввалилась в воду вся сотня, сто шестнадцать казаков и столько же разномастных лошадей.

Казаки, кто телешом, кто в кальсонах, в разноцветном сиянии водяной пыли, с хохотом и гиканьем въезжали в воду на расседланных конях. Седла, одежда казаков и оружие были свалены в кучу на берегу.