Кононов говорил спокойно, не торопясь, взвешивая каждое слово. Чувствовалось, что он волнуется, но старается не показать волнения.

— Родные мои, настал час решительных действий! Я перехожу на сторону немцев, но не потому что струсил, а для того чтобы вместе с ними воевать за уничтожение большевистской власти и возрождение нашей Родины. Я уже сообщил об этом немецкому командованию и они дали согласие на наш переход.

Кононов блефовал, Николай Дьяков еще не вернулся, но люди не должны были об этом знать.

Командиры молчали. Слишком неожиданны были слова Кононова.

— Всем все понятно?

Никто не отвечал.

— Кто хочет остаться, неволить не буду. Но не забывайте, что мы в котле. Помощи ждать неоткуда.

— Не дури, майор, — рванулся к нему батальонный комиссар, правой рукой лапая себя за портупею, пытаясь нащупать кобуру пистолета. — Товарищи, это враг....

Майор Кононов побледнел. Его рука потянулась к карте на столе.

Мудров и Зинченко навалились на Панченко, вырвали из кобуры ТТ, повалили на пол. Все трое тяжело дышали, командиры держали Панченко за руки.

— Ну и сука же ты, Панченко! — почти ласково укорил Кононов. — Застрелить меня захотел? За что? За измену? Во вредительстве обвиняешь? — словно взорвавшись, вскочил, подбежал к Панченко. — А как ты на командиров доносы строчил? Забыл?

Кононов вытер пот со лба. Спросил:

— Кто еще? — Все молчали.

— Кто со мной?... Встаньте...

Командиры медленно поднялись.

— Куда ты, туда и мы, командир...

Костенко растерянно спросил:

— А мне что делать?

— Не ссы, тебя запишем как интенданта... А сейчас командиры пойдут к своим подразделениям. Стройте батальон и приготовьтесь к сдаче оружия. Комиссара отпустить. Пусть уходит и живет. Если выживет.

Командиры рот и взводов вышли.

Над позициями стояла тишина. Такая хрупкая и звонкая, что война и предстоящая смерть казались чем-то нереальным.

Рядовые бойцы полка ожидали своей участи. Их построили в шеренги. Весь личный состав.

Они еще ничего не знали, но вид растерянных командиров не сулил ничего хорошего.

Раздалась команда - смирно!

Комполка Кононов вышел перед строем.

— Товарищи бойцы и командиры,— прокричал он. Мы с вами прошли через многое! И я всегда был для вас настоящим командиром, батькой. Вы знали, что я никогда не предам вас, и был уверен в том, что вы не предадите мне. Я верил вам, а вы верили и верите мне. Поэтому приказываю сейчас всем бойцам положить оружие в 3—4 метрах от бруствера, а самим ждать в окопах приказа командиров.

Гулкий выстрел разорвал вечернюю тишину — в своем блиндаже застрелился комиссар полка.

Дмитрий Панченко был человеком идейным. Мог пустить пулю в лоб струсившему бойцу или командиру. Как оказалось, смог и себе. Пережить предательство всего полка и собственную трусость не сумел. Это было выше его сил.

Переждав эхо выстрела, Кононов скомандовал: - Вольно-оооо!

Вместе с ним осталось несколько командиров. Потянулось ожидание, тяжелое как перед боем. Все были напряжены. У каждого в голове была одна и та же мысль

«Что теперь будет со всеми»?

Кононов, взяв в руки бинокль, выполз на бруствер. Широко расставив локти и не отрывая от глаз бинокль крутил окуляры — сначала в одну, а затем и в другую сторону, отыскивая ползущую фигуру Дьякова.

Огорченно махнув рукой и цепляя стены узкой траншеи полами шинели, Кононов сполз в траншею и быстро пошел к блиндажу.

У входа в блиндаж его ждал ординарец. На его вопросительный взгляд Кононов приказал:

— Ты Василий, посматривай по сторонам. Как только заметишь Дьякова, немедленно доложить мне.

Медленно тянулись минуты, мучительные как боль. Сидя у сырого, из неошкуренной ели косяка двери, Кононов поглядывал в траншею.

Наконец через полчаса прибежал вспотевший ординарец.

— Ползеть... ползеть товарищ комполка.

Обрушивая рыхлые стенки траншеи, Николай Дьяков свалился в окоп. Срывающимся от волнения голосом доложил:

— В лесу вас ждут немецкие офицеры.

На опушке леса стояли три грузовых и одна легковая машины. Кругом был сосновый бор с деревьями в два обхвата. За ним болото. В кустах колючая проволока, вкопанные в землю рельсы.

Влажная земля пахла прелой листвой угасающего лета и грибницей. Коротко простучал где-то вдали дятел. Плавно полетел к земле желтый березовый листок.

Тусклые луча солнца пробивались сквозь зелень сосновых иголок. Вспыхивали и гасли на свету микроскопические пылинки. Шустрая белка привстав на задние лапы настороженно наблюдала за движущимися людьми в военной форме. На мгновение замерла, потом молнией метнулась через тропинку и, мелькнув пушистым хвостом взлетела по стволу дерева.

На дереве дрожа и раскачиваясь от неуловимого движения ветра висели сети паутины, усеянные точками мошкары.