Кононов знал, что такие солдаты будут страшны на войне, потому что чувство сострадания и жалости уже покинуло их.

За такими он приезжал в лагерь по нескольку раз, пока не получал согласия вступить в эскадрон.

Кононов садился среди пленных бойцов, доставал портсигар с сигаретами, потом еще и ординарца посылал за табаком. Раздавал курево в жадные, нетерпеливые руки.

Рассказывал о себе, о причинах перехода к немцам. На жадные расспросы:

— Как там на фронте? Скоро ли конец войне?

Он рассказывал об успехах германских войск, говорил, что судьба Красной армии уже предрешена, не сегодня- завтра Гитлер будет в Москве.

И обязательно кто-нибудь спрашивал:

— А когда Сталин будет менять нас на немецких пленных?

Горько усмехаясь Кононов отвечал:

— А вы мои родные, для этого усатого гада уже не свои. Не слыхали, что он сказал? Те кто в плену, все предатели. Он даже своего старшего сына не захотел спасти из плена. Его жену посадил как жену предателя.

На возмущенный ропот пленных спрашивал:

— А чего вы возмущаетесь? Кто вы для Сталина? Всего лишь пушечное мясо, которое он готов положить под гусеницы немецких танков, лишь бы не допустить падения своего строя. Я помню Сталина, когда он приезжал к нам в академию. Еще тогда он говорил- «жизнь солдата— казенное имущество и принадлежит государству». Так что, вас мои милые, всех уже списали как испорченное и утерянное имущество.

Пленные молчали, переваривая услышанное. Потом начинались вопросы, связанные с будущей послевоенной жизнью.

— А как насчет колхозов, товарищ командир? Ликвидируют их немцы после победы или оставят?

— Уже... дорогие мои! Уже! На днях из Берлина получено разрешение о создание на Кубани автономного казачьего района, в котором после ухода немецких войск будет восстановлено казачье самоуправление. Разрешена ликвидация колхозов и переход к частному землевладению. Казакам гарантируется полная свобода в культурной и религиозной жизни. После войны казачьи районы будут преобразованы в атаман-губернаторства. Такое же разрешение скоро будет и для донцов.

А вы, если хотите воевать за другую жизнь с оружием в руках, а не подыхать в грязи как бездомные собаки, тогда становитесь рядом со мной и моими боевыми друзьями. Но беру пока не всех. Нужны казаки. Или те, кто уже воевал, умеет сидеть в седле и обращаться с лошадью. Лошадь, это не велосипед. Ее надо кормить, поить, прятать во время боя.

Тем, кого Кононов брал к себе, он приказывал встать налево. Тем, кого оставлял в лагере- направо.

Одному из пленных он отказывал трижды. А тот снова и снова становился в строй. Пытаясь изменить внешний вид, набрасывал на себе чужую шинель, натягивал на глаза пилотку.

Майор Кононов видел его хитрости, молча и сдержанно посмеивался из-под усов. Потом спросил:

— Казак?

— Так точно, казак.

— А ну-ка, лезь на лошадь!

После плена у казака нет сил, руки- ноги дрожат. Но он заходит с левой стороны, успокаивая лошадь, похлопывает ее по шее. Пытается закинуть ногу. Повисает на стремени.

— Ах ты, бисов сын! Валух ты, а не казак. Трам-там, тара-рам!

Худшего оскорбления для казака не придумаешь.

Поднатужился, влез. Гордо сел в седле, подбоченился.

— Молодец. Теперь вижу, что ты донец, чистых кровей… Казачура! Правда, чуток примореный, жидковатый, — майор сощурился при этих словах. — Но ничего. Оклемаешься. Харч у нас подходящий. Главное — чтоб порода казачья была!

Открутил крышку с походной фляжки, протянул подчиненному.

— Ну-ка, глотни из батькиной баклажки!

* * *

К середине ноября у Кононова было уже больше двухсот сабель.

В эскадроне были не только казаки, но были украинцы и русские, несколько немцев колонистов и даже один грек.

Когда в лагерях вызывали казаков, то таковыми записывались и ставропольцы, и нижегородцы, и плохо говорившие по-русски чуваши.

Никакой собственной ущербности они по этому поводу не чувствовали. Казаки на родовые корни не обращали никакого внимания.

Отношения в батальоне были абсолютно боевые — товарищеские, истинно казачьи. Это понятно — по извечной казачьей традиции человек, попавший в казачье войско, уже становился законным казаком.

Многие из них потом храбро воевали. Шла война. Как говорили донцы - «на войне синичке и ворона сестричка».