Молча, с каким то мучительным волнением он смотрел на женщину. Она почувствовала его взгляд, быстро оглянулась и отвернулась.

Бойцы сели ужинать.

Старуха хозяйка лежала на печи, слушала разговоры, свесив с лежанки покореженные простудой венозные ноги, прижимала к ушной раковине темную от работы ладонь.

— А вы солдатики за кого, за белых или за красных?

Отвечает Коля Баранов.

— За красных, бабушка. Казаки мы.

— Ась? Какие такие казаки? Донские?

— Нет, мы не донские, мы советские. Я — из Калуги, а ребята из Подмосковья. У нас только товарищ старшина с Дона.

— А-ааа!

В избу вошел черноволосый и черноглазый комиссар, затянутый в ремни портупеи.

— Приятного аппетита товарищи.

Ему нестройно и вразнобой ответили, — спасибо товарищ комиссар. Садитесь с нами вечерять.

— Да нет, хлопцы. Некогда. Надо еще посты проверить. Ужинайте, приводите себя в порядок и располагайтесь спать. На ночь остаемся в деревне. Утром выступаем. Старшина, проводите меня.

Тот взглянул на комиссара, торопливо натянул шинель, вышел. Комиссар спустившись с крыльца, сказал, потирая лоб:

— Как настроение бойцов, старшина?

Тот ответил.

— Боевое, товарищ батальонный комиссар.

— Это хорошо, что боевое. Ты бы попросил хозяйку, пусть баньку соорудит ребятам. Завтра будет тяжелый день. А для солдата на войне баня — первое дело. Ну давай, иди.

Старшина сломал веточку красной, схваченной морозом рябину. Отщипнул ягодку, затем другую, взял на язык, разжевал кисловатую горечь. Пахнуло домом, родным хутором.

Вернувшись в избу, попросил:

— Мать, нам бы водички подогреть. Мы бы хоть помылись немного перед походом. Судя по всему он будет долгим.

Голос женщины неожиданно оказался молодой, глубокий с легкой хрипотцой.

— Что ты все заладил, казак, мать да мать. Я ведь не старше тебя.

Повернулась к казакам.

— Давайте солдатики я вам баньку по быстрому истоплю. А когда помоетесь я и простирну кому, что надо. До утра перед печкой все и высохнет.

Банька была старая, небольшая. Предбанник с лавкой, моечная и узкая парилка. На стене висели березовые и дубовые веники. Нагретые полки пахли распаренным деревом.

В бане орали и ликовали. Люди парились, фыркали, плескались в ушатах с горячей водой, впервые за все время тяжелых переходов. Слышались крики:

— Ах, ты! Ух, ты! Едрена матрена!.. Поддай, Петро! Ишшо! Ах, ты! Ух, ты! Ишшо маленько! Ишшо! Плесни из ковшика на камни! Ах, ты, господи!.. Ах, ты, ух, ты!..

Старшина мылся последним. Можно было без помех насладиться жаром печи и березовым духом. После горячей парилки он вылил на себя ведро ледяной воды, простирнул исподнее и портянки. Развесил их на веревку, натянутую над горячими камнями, и вышел в предбанник. Сидя на лавке не спеша одевался. Натянул запасные сподники, хранимые в тощем вещмешке.

Скрипнула дверь предбанника. В распахнувший проем двери шагнула дочь хозяйки.

— Не помешаю, вам товарищ командир. Я за горячей водичкой. Постирать солдатикам хочу.

Она скинула с головы платок и оказалась не старой еще женщиной лет тридцати.

Старшина, опытный вояка, знающий цену скоротечному солдатскому счастью, привстал со скамьи, немея от близости женского тела.

— Милости просим... как вас звать-величать?

— Зовите Анной, - благосклонно молвила она, вынимала из волос гребешок, заколки и забрасывая за спину копну русых волос.

Не выдержав, он впился губами в ее шею, хмелея от запаха женской кожи и желания близости.

Анна выгнулась дугой в его руках. Одно мгновение и он почувствовал ее твердую грудь, горячий живот и будто прилипающие колени... И уже ничего не соображая он толкнул ее на пол, одной рукой роняя на пол шинель, другой, срывая с нее одежду нетерпеливыми, жадными руками.

Очнувшись, она прижалась к нему горячими сосками и какое-то время не двигалась, будто пытаясь удержать подольше свое нечаянное счастье. Наконец, коснувшись губами его руки, шепнула:

— Тебе пора отдыхать! А мне еще работать.

Но старшина уже спал беспробудным и нечаянным сном без всяких сновидений, которым спят лишь уставшие солдаты.

Женщина сняла с его груди прилипший березовый лист, налила ковшом горячей воды в ведро, накинула полушубок и вышла, тихо притворив дверь.

В избе все уже легли. Старуха спала на печке, слышался ее храп. Бойцы, прижавшись друг к другу и укрывшись шинелями, вповалку лежали на полу.

Анна долго стирала за занавеской в передней, развешивала мокрое белье перед еще теплой печкой. Уже под утро прилегла на лежанке в передней, кухонной части избы, но долго лежала без сна, смотря через разрисованное морозными узорами окно, как в холодном небе падают одинокие звезды.