Группа захвата потерь не имела…

Первое, что увидел Романов при въезде на территорию, были двое дружинников, хлопотавших над лежащими на ровно подстриженном газоне детьми — голыми мальчишкой лет десяти и девчонкой чуть старше. Мальчик был без сознания, он лежал на расстеленном полотнище брезента и казался жутко бесплотным. Девочка стонала, хныкала, неразборчиво звала маму и вяло пыталась вырваться из чужих рук.

— Это что? — коротко спросил Романов с высоты седла.

— Это чьи в лесу шишки, — зло ответил дружинник-фельдшер, поднимая голову и продолжая придерживать ребенка. — Попались, когда щавель собирали… тут, в «личных угодьях». Он под эти угодья всю округу записал. Мы уже дом заняли, Борька снаружи кричит, как будто его режут, я выхожу — а ребятишки на воротных столбах за руки повешены. Уже и не дергаются даже. Со вчерашнего утра висят. А родители их тут, в подвале, ребята замок вырезают. Там тюрьма настоящая. С пыточной.

— Ясно, — так же коротко подвел черту Романов, соскочил на скрипнувший гравий дорожки. Бросил поводья спешившемуся Женьке, скомандовал: — Обыскать все! Пленных освободить, если найдете кого еще из охраны — кончайте! К запасам поставьте часовых!

Двор тут же наполнился деловитым шумом, окриками, стуком и беготней. Романов легко взбежал на полукруглое, выложенное светло-кофейной, с золотистыми прожилками, плиткой крыльцо, толчком нагайки, опередив часового, открыл мягко распахнувшуюся высокую дверь.

Сразу в большом светлом холле, из которого вели наверх две лестницы, а в другие нижние помещения — две двери, один из дружинников охранял пятерых сидящих на полу полуодетых людей — трех женщин и двух мужчин. Романов не стал спрашивать, кто это, — явно внутренняя обслуга. Еще двое — дружинник и порученец Шалаев — стояли по бокам изящно изогнутого по форме стены между лестницами дивана. На его желтоватой обшивке сидели в ряд полноватый ухоженный мужчина в халате (с залысинами и надменно-бегающим взглядом), молодая, стандартно красивая женщина в куче каких-то полупрозрачных тканей, смотревшая вокруг презрительно-равнодушно, и двое детей — встрепанная девчонка лет двенадцати-четырнадцати со злым взглядом и припухшей щекой и мальчишка — младше ее, испуганно сжавшийся внутри пижамы и глядящий на Романова огромными глазами.

Сидели они все четверо как-то… как-то порознь, отметил Романов. Щелкнул нагайкой по сапогу — все четверо вздрогнули, но женщина тут же приняла прежнюю презрительно-независимую позу, а девчонка выпалила, тыча рукой в одного из дружинников:

— Этот ваш пидар меня по лицу ударил! Вы знаете, что… — И осеклась, потому что нагайка Романова «выстрелила» у самых ее губ.

— Не бейте ее! — вскрикнул мальчишка и тут же снова сжался. Романов покосился на него и предупредил:

— Девочка, если ты еще раз откроешь рот, когда тебя не спрашивают, ты окажешься на месте тех ребят, которых повесили на воротах. Хочешь этого?

Девчонка, вжимавшаяся в спинку дивана, моргнула, из ее глаз моментально отхлынуло нагловатое высокомерие. Романов кивнул дружиннику:

— Бил зачем? Не шла — мог бы просто на плече притащить.

— Да не в этом дело, — буркнул тот. — Не удержался… У нее в комнате на стенах фотки висят, здоровущие, цветные… — Дружинник плюнул и замолчал. Но как раз вошедший Женька с кривой злой усмешкой достал нож и прямо на стене нацарапал печатными буквами: «ЭТО У НЕЕ ФИШКА. ОНА САДЮГА».

Девчонка, всматривавшаяся в Женьку, вдруг в ужасе пискнула совсем по-детски:

— Немой! — и стремительно подобрала под себя ноги, пытаясь, как ее брат, спрятаться внутри своего «взрослого» ночного одеяния.

— Если еще что-то тут испортишь — накажу, — сказал Женьке Романов. — Тут, скорей всего, санаторий сделаем, место удачное.

— Нельзя тут санаторий делать, — возразил дружинник, ударивший девчонку. — Моя воля — я бы тут сжег все.

— Посмотрим, — вздохнул Романов. — Но не гадить — это приказ в любом случае… Белосельский, вызови сюда Провоторова. Скажи, пусть переговорит коротко с освобожденными — и придет с докладом по теме. Я жду.

Женька салютнул, выбежал. Романов вздохнул.

— А на каком основании вы вообще обсуждаете, что тут будете делать? — Голос женщины был капризно-высокомерным. — Это наше имущество! Вы вообще кто такие? Я…

— Помолчите, — задумчиво попросил Романов… и она умолкла. Сразу. А Романов обратился к мгновенно и обильно вспотевшему Балабанову: — Николай Федорович Романов, витязь Русской армии…

— Очень приятно, — заулыбался Балабанов, привставая. — До нас доходили некоторые слухи…

— До нас тоже, — кивнул Романов. — Например, что Балабанов Петр Григорьевич записал себе в движимое имущество около сотни человек. И что он терроризирует поселок и несколько сел, посадив их на оброк натурой. И что в поселке под его эгидой действует рынок рабов, которыми он торгует весьма и весьма широко.

— Информация несколько искажена, — поднял белые сдобные ладони улыбающийся Балабанов. — Сами понимаете… стоит человеку начать что-то делать полезное — сразу клеветники… завистники… Да, я суров… иногда бываю суров, я хотел сказать… но это вынужденная суровость, я, в сущности, как отец… знаете, исторические прецеденты…

— То есть вы вообразили себя этаким феодалом? — Романов обежал Балабанова скучным взглядом от потных залысин до мягких тапочек. — Я хочу вас спросить тогда на понятном вам языке: а вы достаточно хорошо изучали историю? Вы знаете, что ожидало проигравшего схватку за власть феодала и весь его род?