— Проще говоря — ты их хочешь тут и оставить, — непонятным тоном сказал Ждивесть. Он походил на дремлющего старого хищника, от которого невесть чего ждать…

— И почти на том же положении, что и прежде, — кивнул Романов, с хрустом откусывая яблоко. Прожевал задумчиво, проглотил. — За некоторыми вычетами. Пояснить какими?

— Да уж можешь не пояснять… — Старик вздохнул: — М-да. И для нас тоже испытание.

Стало тихо. Где-то неподалеку побрякивала гитара, и Романов, случайно прислушавшись, с удивлением понял, что песня ему незнакома, хотя она о знакомых делах. Кто-то пел… надо, наверное, назвать — балладу о ребятах-минерах, у которых не было ни еды, ни умения, ни инструментов… ничего, кроме желания выжить и помочь тем, кто слабее их.

— И для вас испытание, — подтвердил он наконец, глядя на выжидательно молчащего Ждивестя. — Потому что и дальше поддерживать тут образцовое плантационное хозяйство — очень легко. Но, насколько я знаю, у наших предков плантаций не было. Рабы — были. Те, кто право называться человеком или потерял, или еще не заслужил. И рабом можно было перестать быть… — Он обвел взглядом задумчиво молчавших местных. — Возьметесь? Дело ваше. Две с половиной сотни молодых душ. Можете их окончательно загубить. А можете — помочь им людьми стать. Так как?

— Возьмемся, — сказал Ждивесть. — Только вы про нас не забывайте. Если уж вместе — то вместе. Мы вашу сторону приняли. Но и вы, значит, на нашей стороне.

— Это само собой, — искренне, скрывая почти ослабляющее облегчение, ответил Романов…

Во все небо, переливаясь бесшумными, плавно меняющими цвет спиралями, развернулся многоярусный занавес. Романов ошалело стоял на крыльце школы, задрав голову в небо, и не верил, что видит северное сияние. Полоски облаков на западе светились отдельно — странным розоватым светом. Можно было подумать, что они отражают пожары на земле… но нет, свет шел откуда-то изнутри облаков…

Это было красиво. И тревожно. Наверху кто-то сказал: «Ух ты!» Щелкнуло окно. Невиданный свет перебудил многих, и Романов недовольно нахмурился — людям надо выспаться, а они… Но запрещать что-то было бы просто глупо.

Сияние постепенно гасло, словно бы куда-то уходило, отдалялось и становилось неразличимым. Встревоженно похрапывали во дворе у импровизированных коновязей кони дружины. А вот тучи светились по-прежнему. Романов думал, что и ему надо пойти и поспать, часов пять еще можно спать, не меньше. Он уже совсем было решил пойти и отдохнуть, но на крыльцо выбрался Витька Шестаков — тот самый мальчишка, которого когда-то в давние-давние времена в далеких местах называли Дяревня. Увидел Романова, запнулся и хотел податься обратно, но Романов спросил ворчливо:

— Надеюсь, ты не курить?

— Бросил, — с достоинством и вполне серьезно ответил Витька. Подумал и признался: — Но хочется иногда.

Романов показал ему кулак. Шестаков почесал заклеенную пластырем бровь (ему досталось осколком кирпича, отбитым пулей) и неожиданно сказал, прислонившись плечом к витому столбу, поддерживавшему козырек над крыльцом:

— Я вот все думаю… думаю… никак отвязаться не могу от этих мыслей… Тот пацан, который… ну… девочка был… Вот то, что он кричал. Про любовь. Разве это не правильно? Что она всегда законна, если это — любовь?

Романов посмотрел на мальчишку. Снова взглянул на небо — туда, где светились тучи. Ответил:

— У любви есть плоды. Вот так, грубо и натуралистично. Понимаешь? Есть или по крайней мере могут быть плоды. Дети. Цемент для семьи. Продолжение всего. Вообще всего. А у того мерзкого, сладко пахнущего пустоцвета продолжения нет. Только заражение.

— Разве это заразно? — Витька снова хотел почесать бровь, но поморщился и передумал. — Это же психическое отклонение. Не чума там какая-нибудь же…

— Приедем обратно — скажу Жарко, чтобы он с тобой отдельно усиленно позанимался, — пообещал Романов. — Думай головой. Разве психоз не заразен? Ты про коллективные психозы слышал? Или это не болезнь?

— А ведь правда… — задумчиво сказал Витька. Уточнил: — Значит, врали, что это не заразно и что, мол, ну, просто информируют, когда в школах там… ну на сайтах разных тоже… Выходит, как раз заражали?

— Выходит… — вздохнул Романов.

— И выходит, тот парень… он был нормальным? Раньше?

— Скорей всего, — кивнул Романов.

— Жалко его, — неожиданно сказал Витька. Романов кивнул снова, но молча. Витька продолжал: — Я вот думаю опять же… Ну вот мы победим. Будет какой-то мир. Хороший, наверное, мы же будем хороший мир строить… А как же быть?

— С чем? — уточнил Романов. По двору подуло холодом, промозглым, каким-то нелетним совсем…

— С разными такими вещами. Не обязательно даже с пи… короче, с этим. Ну вот с дураками. Знаете, с такими — принципиальными. Я вот смотрел раньше, один такой взял и прибил свои эти… ну… яйца к Красной площади. В натуре, гвоздем. Голый разделся, сел и прибил. В знак чего-то там, какого-то протеста. Ну он же просто дурак, разве нет?