Тристам положил на стойку тошрон и получил стакан с мутным и липким спиртным напитком, щедро разбавленным оранжадом. Других напитков теперь не существовало. Поля с хмелем, виноградники в древних центрах виноградарства исчезли так же, как и пастбища, табачные плантации Вирджинии и Турции. Все эти земли теперь были засеяны более необходимыми зерновыми культурами. Мир был почти вегетарианским, некурящим и непьющим (если не считать алка).

Тристрам мрачно прикончил первый стакан. После второй порции этого оранжевого огня стоимостью в тошрон ему показалось, что напиток не так уж и плох. «Повышение накрылось, Роджер мертв… А Джослин — да пошел он к черту!»

Тристрам почти добродушно оглядел тесную маленькую забегаловку.

Гомо, некоторые с бородами, чирикали между собой в темном углу; за стойкой бара сидели в основном гетеро с угрюмыми лицами. Жирный бармен с толстым задом подошел к вделанному в стену музыкатору, засунул в прорезь таннер и выпустил, словно зверя из клетки, скрипучий опус конкретной музыки: ложки стучали по железным тарелкам, Министр Рыбоводства произносил речь, вода лилась в туалетный бачок, ревел какой-то мотор. Запись была сделана задом наперед, что-то усилено, что-то приглушено, и все тщательно смикшировано.

Мужчина рядом с Тристрамом произнес: «Дикий ужас». Он сказал это бочонкам с алком, не поворачивая головы и еле двигая губами, словно не хотел, чтобы его слова послужили поводом для завязывания разговора. — Один из бородатых гомо принялся декламировать:

Мертвое дерево, мертвое дерево, мертвое дерево мое — отдайте, Землю засохшую, землю засохшую, землю засохшую — не поливайте, Корку стальную, корку стальную, корку стальную сверлом пронизайте, В тесные дыры, в тесные дыры, в тесные дыры богов запихайте!

— Чушь собачья! — уже громче проговорил незнакомец. Потом он медленно и осторожно повел головой из стороны в сторону, пристально изучив Тристрама справа от себя, а затем пьяницу слева, словно один был скульптурным изображением другого и нужно было удостовериться в сходстве.

— Знаете, кем я был? — задал он вопрос Тристраму.

Тристрам задумался: перед ним сидел мрачный человек с глазами, глубоко сидящими в черных глазницах, с красным крючковатым носом и стюартовским ртом.

— Дайте мне еще один такой же! — крикнул незнакомец бармену, швыряя деньги. — Я так и думал, что вы не сможете догадаться, — злорадно констатировал он, поворачиваясь к Тристраму. — Так вот… — Незнакомец осушил стакан с неразбавленным алком, причмокнул губами и шумно выдохнул: — Я был священником! Вы знаете, что это такое?

— Какая-то разновидность монаха. Что-то связанное с религией, — ответил Тристрам, поразив незнакомца до глубины души, не хуже самого Пелагия. — Но теперь, — продолжал Тристрам наставительно, — нет никаких священников. Их нет уже сотни лет.

Незнакомец вытянул вперед руки с растопыренными пальцами, словно хотел проверить, не трясутся ли они.

— Вот они, — возбужденно проговорил он, — каждый День творили чудо! — Потом, уже более спокойно, незнакомец добавил: — Немного все же осталось. В одном-двух очагах сопротивления в провинциях. Среди людей, которые не согласны со всем этим либеральным дерьмом. Пелагий был еретиком, — заявил незнакомец. — Человек нуждается в милосердии Божьем.

Он снова обратился к своим рукам, принявшись тщательно рассматривать их, словно врач, отыскивающий маленький прыщик, который бы возвещал о начале болезни.

— Еще этой дряни! — приказал незнакомец бармену, на этот раз используя руки для поисков денег в карманах.

— Да! — снова обратился он к Тристраму. — Есть еще священники, хотя я и не являюсь более таковым. Меня выгнали,

— прошептал незнакомец, — лишили сана. О Боже, Боже, Боже!

Теперь он вел себя, как на сцене. Один или два гомо захихикали, услышав имя Божие.

— Но они никогда не смогут лишить меня этой силы, никогда, никогда!

— Сесиль, старая корова, ты!

— О-о, вот это да, только посмотрите, что на ней надето! Гетеро тоже повернулись посмотреть, хотя и с меньшим энтузиазмом.

В забегаловку, широко улыбаясь, вошли трое полицейских— новобранцев. Один из них исполнил короткий степ-данс, после чего застыл, отдавая честь. Второй делал вид, что расстреливает посетителей из карабина. Приглушенно звучала холодная конкретная музыка. Гомо улыбались, негромко похохатывали, обнимались.

— Меня лишили сана не за такие вот штуки, — снова заговорил незнакомец. — Это была настоящая любовь, настоящая, а не такая богомерзкая пародия, — кивнул он в сторону веселящейся группы полицейских и гражданских. — Она была очень молода, всего семнадцать лет. О Боже, Боже! Но, — сказал он твердо, — они не смогут отнять эту божественную силу! — Экс-священник снова уставился на свои руки, на этот раз с видом Макбета. — Они не смогут отнять богоданную способность превращать хлеб и вино в тело и кровь Господни. Но теперь нет больше вина. И папа — старый-престарый человек