— Я почувствовал себя очень плохо после того, что мне сказали. Я не получу повышения. Чадолюбие моего отца лишило меня права на это. И моя собственная гетеросексуальность тоже.

Заложив руки за спину, Тристрам поплелся в спальню.

— У меня не было времени прибраться, — входя за ним, проговорила Беатриса-Джоанна и принялась расправлять простыни. — Я ходила в больницу. Меня долго не было дома.

— Похоже, что мы провели беспокойную ночь, — сказал Тристрам, выходя из спальни. — Да, — продолжал он, — работа теперь достается таким выскочкам-гомо, как Дерек. Мне нужно было ожидать того, что случилось.

— Мы переживаем мерзкое время, правда ведь? — спросила Беатриса-Джоанна. На мгновение она застыла, держа в руках конец мятой простыни. В лице ее было что-то жалкое. — Все так плохо…

— Ты мне так и не сказала, зачем приходил Дерек.

— Совершенно не поняла. Он тебя искал. — «Я на волоске,

— думала Беатриса-Джоанна. — Я едва-едва держусь». — Вообще— то видеть его так, вдруг, было несколько неожиданно, — сымпровизировала она.

— Он лжец! — убежденно произнес Тристрам. — Я думаю, что он приходил не затем, чтобы просто нам посочувствовать. Как он узнал о Роджере? Как он мог докопаться? Держу пари: он узнал только потому, что это ты ему сказала!

— Он знал, — соврала Беатриса-Джоанна. — Он увидел фамилию в Министерстве. В ежедневных сводках о смертности или где-то там еще. Ты есть будешь? Я совсем не хочу.

Она оставила в покое постель, прошла в столовую и заставила спуститься с потолка — словно какого-то полярного божка — маленький холодильник.

— Он что-то вынюхивает, — решил Тристрам. — Это точно. Я должен быть осторожен.

И тут в голову ему снова ударил алк.

— А хотя какого черта я должен осторожничать? Да пропади они все пропадом! Все эти людишки типа Дерека, которые правят страной.

Тристрам выдвинул из стены сиденье. Беатриса-Джоанна повернула к нему крышку стола, подняв его из пола.

— Я чувствую, что ненавижу этих людей, — признался Тристрам, — дико ненавижу. Да кто они такие, чтобы указывать нам, как распоряжаться нашей жизнью! И вообще, мне не нравится то, что сейчас происходит. Крутом тучи полицейских. Вооруженных!

Он не стал рассказывать ей о том, что произошло с бывшим священником. Беатриса-Джоанна не любила видеть его пьяным. Она подала ему холодную котлету, приготовленную из восстановленных сушеных овощей, потом кусок пудинга из синтелака. Тристрам с аппетитом принялся за еду.

— Хочешь ЕП? — спросила Беатриса-Джоанна, когда он расправился с пудингом.

ЕП означало Единицу Питания, изобретенную Министерством синтетической пищи.

Беатриса-Джоанна нагнулась над Тристрамом, доставая Единицу Питания из встроенного в стену буфета, и он увидел под халатом ее красивое обнаженное тело.

— Что б им пусто было, да покарает их Бог! И когда я говорю: «Бог», так я и имею в виду Бога, — заявил Тристрам.

Потом он встал и попытался обнять Беатрису-Джоанну.

— Нет, пожалуйста, не надо! — взмолилась та. События принимали нежелательный оборот, Беатрисе-Джоанне были неприятны его объятия. Она попыталась освободиться. — Я себя очень плохо чувствую, мне не до этого.

Беатриса-Джоанна захныкала, Тристрам опустил руки.

— Ну хорошо, хорошо, — пробормотал он. Смущенный, Тристрам стоял у окна, покусывая ноготь мизинца пластиковыми зубами.

— Прости меня. Я просто не подумал. Беатриса-Джоанна собрала со стола бумажные тарелки и выбросила их в мусоросжигатель.

— А, черт! — выругался Тристрам с неожиданной яростью.

— Они превратили нормальный пристойный секс в преступление. И тебе больше не хочется этого! Что ж, тем лучше.

Он вздохнул.

— Я вижу, что мне придется встать в ряды кастратов— добровольцев, даже если я просто хочу сохранить работу.

В эту минуту к Беатрисе-Джоанне вернулось то острое чувство, которое всего лишь на одну ослепляющую секунду охватило ее мозг, когда она лежала с Дереком на смятой постели. Это был какой-то евхаристический момент: пронзительное звучание труб и вспышка света — говорят, что так бывает, когда перерезается зрительный нерв. И тоненький голосок, странно пронзительный, закричал: «Да! Да! Да!» Если все твердят об осмотрительности, может быть, и ей следует быть осмотрительной? Не до абсурда осторожной, конечно, а так… Чтобы Тристрам не догадался. Да и ясно уже, что контрацептивы не подействуют.

— Прости меня, дорогой, — проговорила она. — Я не то хотела сказать.

Беатриса-Джоанна обвила шею Тристрама руками.

— Если ты хочешь… («Если бы это можно было делать под наркозом! Ну ничего, это ведь не продлится долго».) Тристрам стал жадно целовать ее.

— Таблетки приму я, а не ты, — решил он. Со времени появления на свет Роджера, в случаях — к счастью, надо признаться, довольно редких, — когда Тристраму хотелось воспользоваться своим правом супруга, он всегда настаивал на том, чтобы самому принимать меры предосторож ности. Потому что, по правде говоря, Роджер появился против его желания.