Как и спутники Конса. Одно радовало парня – в корзинке, увешанной уже знакомыми по хутаму серовато-зелёными тыквами, места было значительно меньше, чем в кибитке хутамщика. Примерно столько, как в салоне газели. И компания Тьершига, опротивевшая за три дня совместного пути, вместе с ними никак не поместилась бы даже при желании. А вот именно его никто из попечителей Конса и не испытывал.

Они вообще никого не взяли в хотомар, заявив, что хотят добраться до Мановрана как можно скорее и без проблем.

– Много за ужином не пейте, – предупредил Костика лекарь, пока Хадзони ходил договариваться с хозяином хотомара, – остановок не будет.

Спрашивать, почему, Конс не стал, решив, что лучше один раз всё увидеть самому. Да и мысли его были заняты совершенно другим.

А если точнее – другой. Майка по приезде в Юдаир вдруг стала образцово послушной и предупредительной рабыней: по своей инициативе бросалась убирать, подносить, разливать еду и больше не стреляла ненавидящими взглядами, если Костик нечаянно задевал её ногой или рукой.

И это с одной стороны грело самолюбие парня, а с другой – не могло не насторожить. Слишком уж резко девчонка сменила гнев на милость.

Да и спутники Конса тоже это заметили.

– А она не такая уж дурочка, – буркнул Хадзони, кромсая огромного лобстера и провожая взглядом метнувшуюся за чистыми мисками Майку, – быстро сообразила, куда ветер дует.

– Она с самого начала была пронырливее других, – смешливо фыркнул в ответ Авронос, – ещё когда придумала, как жрецов обвести.

Тут они дружно заухмылялись, и Конс почувствовал, как у него начинают гореть уши. Он уже тоже давно сложил два и два, и хотя злился на Майку, осуждать её не мог. Как понял за время пути, прислушиваясь к разговорам пассажиров, служба Астандису котировалась у местного населения ещё ниже, чем чистка хутамников. Потому-то жрецы и вербовали послушниц на Таджере и Зании.

А вот зачем покровители вздумали обсуждать Майку при нём, Конс понял незадолго перед посадкой. Почти в тот самый момент, когда к нему внезапно подошёл абориген с пронырливыми глазками.

– Сколько господин хочет за рабыню? – обратился он к Костику с совершенно неожиданным для того вопросом.

– Она не продаётся, – огрызнулся Конс и рассмотрел расцветающее на лице аборигена изумление.

– Но ведь за те деньги, какие вы отдадите за место для неё в хотомаре, можно купить смеску-морянку или имрайку, – попытался убедить работорговец Костика, и вот именно тогда парень раскусил, отчего так шустрит таджерка.

Боится, как бы он её здесь не продал. Конс взглянул на застывшую неподалёку Майку, намертво, как в спасательный круг, вцепившуюся худыми смуглыми пальцами в ручку любимой корзинки, и неожиданно разозлился. Вот, значит, как, вся её показная расторопность только ради выгоды?! А ведь он почти поверил, что девчонка оценила хорошее к ней отношение!

Коварная мысль немного проучить интриганку пришла мгновенно, и Конс не стал ей противиться. В конце концов, должен же он получить хоть моральное удовлетворение от того, что им воспользовались как лохом?

– А сколько ты мог бы за неё предложить? – небрежно поинтересовался парень, стараясь не замечать умоляющего взгляда чёрных глаз.

– Три серебряка, – с готовностью заулыбался абориген. – Очень хорошая цена!

Ну да, ну да! Вот если бы ещё не приезжали в их городок толпы торговцев из ближнего и не очень зарубежья с кучами палёного барахла и не рассказывали, заглядывая в лицо почти искренними глазками, что отдают товар себе в убыток, из горячей любви к этому конкретному покупателю, он, Костик, возможно, и поверил бы. А так – извини любезный. Да и цель у него совсем другая.

– Тридцать.

– Что?! – вытаращил глаза тот, – да за такие деньги обученную танцовщицу купить можно!

– А почему ты решил, что моя рабыня не умеет танцевать? – всерьёз заинтересовался Костик. – Ведь даже не видел её! Тридцать пять.

– Ты сумасшедший?! – возмутился работорговец. – Так никто не торгуется! Нужно идти навстречу покупателю! Ладно, дам восемь, раз говоришь, что танцевать умеет.

– Сорок. Она ещё и не то умеет, – наблюдая, как начинает нервничать девчонка, вошёл во вкус Конс.

– Десять! – Абориген пока не догонял, куда могут привести такие торги.

– Пятьдесят.

– Но так нечестно! Сбавляй цену, я и так тебе уступаю! – взвыл торговец.

– Щаз. Шестьдесят. – Костик веселился от души.

– Двенадцать – последняя цена.

– Я беру за шестьдесят! – Откуда взялся Тьершиг, Конс не понял, увидел только отчаяние в глазах Майки и почувствовал себя скотиной.

– Чего берёшь? – холодно осведомился он у усатого.

– Твою рабыню, – нагло уставился на него печёночник.