– Где ты был?

– В церкви.

Это чистая правда.

– А до того?

– Гулял.

– А еще раньше? В балагане?

Бабка. Катберт был приземист, а та доходила ему лишь до груди, но после смерти родителей эта крошечная женщина в черном платье железной рукой правила всем семейством. Катберт с братом обучались у строгих мастеров; двух сестер без церемоний выдали замуж в пятнадцатилетнем возрасте, а третьей не менее категорично было велено остаться дома и вести хозяйство. Карпентеру исполнилось двадцать, он стал квалифицированным плотником-поденщиком, но все равно жил с ними и вносил долю в семейный бюджет. Однако бабка блюла его нравственность, как будто он был мальчишкой, а о серьезных проступках даже сообщала его мастеру. Сказать по правде, Катберт по-прежнему ее боялся.

Разве она не в своем праве? Катберт Карпентер знал, что люди с нечистыми мыслями рисковали гореть в аду.

– Те, кто прикасается к шлюхе или ходит в балаган, будут страдать в Судный день, – вещала она, и он верил.

Катберт никогда не дотрагивался до шлюхи. Но театр… Парень был хорошим плотником. С этим соглашался даже его грозный хозяин. Прилежный работник. Однако при первой возможности он сбегал в театр. Видел «Ромео и Джульетту» десять раз, испытывая после стыд и страх. Но продолжал грешить. Катберт даже лгал на сей счет!

– Я никакого представления не смотрел, – ответил он нынче.

Строго говоря, не соврал, но не сказал и правды. Бабка что-то буркнула, но осталась довольна, из-за чего ему стало еще хуже.

Ночью Катберт Карпентер поклялся, что впредь никогда и ни за что не будет ходить в театр.

Джон Доггет привел Эдмунда в лодочный сарай уже затемно. За несколько часов до того они пересекли реку, прибыли в Саутуарк и выпили в «Джордже». В подтверждение завязавшейся дружбы энергичный малый не мог не показать симпатичному юному джентльмену свое сокровище. Не многие знали о том.

Лодочный сарай стоял вниз по течению от Лондонского моста среди таких же деревянных строений, окружавших небольшую бухту. При свете лампы Эдмунд признал мастерскую по изготовлению и преимущественно ремонту лодок.

– Это дело открыл мой дед, – объяснил Доггет.

Во времена короля Генриха VIII младший сын Дэна Доггета, который был не такой великан, как его братья-лодочники, и трудившийся со своим дядей Карпентером, занялся починкой лодок. Его примеру последовал сын, ныне глава процветающего предприятия, и дело впоследствии должно было перейти к молодому Джону. И Джон Доггет был доволен судьбой. Что ни день его белая прядка и веселое лицо мелькали подле румяного отца, на пару с которым он трудился в благоухании стружки и водорослей. На руках у обоих имелись небольшие перепонки, ничуть не мешавшие работе; отец и сын зачастую вскидывали взор и приветственно махали, случись заметить проходящих дюжих родственников.

Джон умел очаровать и мужчин и женщин.

– Если сумеешь рассмешить бабу – не пропадешь, – говаривал отец, и в Саутуарке уже набралось много таких, развеселенных юным Доггетом.

На предложение остепениться он ухмылялся: «Повременю». Однако недавно приметил в театре девицу Флеминг – симпатичную и с характером. «Ей и деньжат немного привалит», – сказал он отцу. Та же смотрела только на Мередита, но юный лодочный мастер не унывал. Девушек хватало. Да и могло оказаться, что самому Мередиту она вообще не нужна. Поэтому он решил побольше разузнать о щеголе и завязал с ним дружбу.

– Мне нужна твоя помощь. – Джон прошел в заднюю часть мастерской и указал на несколько штабелей досок.

И Мередит несколько минут помогал их растаскивать. По мере работы он начал различать очертания чего-то крупного и странного, зачехленного и тянувшегося поперек. Наконец Доггет знаком велел ему отойти, поставил лампу за бочонком и шагнул в темноту. Мередит не видел, но слышал, как он снимал покровы. Покончив с ними, Доггет вернулся, взял лампу и поднял повыше так, что в ее мерцавшем свете Мередиту открылось поистине замечательное зрелище.

Штуковина была добрых тридцать футов в длину. Носовая часть оснащалась скамьями для четырех пар гребцов; длинные доски, прилаженные внахлест, продолжались в изящный нос, как у старинной ладьи викингов. Каждая досочка была отполирована до блеска, но самое великолепие располагалось на корме. Там красовалась позолоченная резная кабина с бархатными шторками и пышным внутренним убранством. Она мирно поблескивала в свете лампы.

– О боже, – выдохнул Эдмунд. – Что это?

– Барка короля Генриха. Моя, – ухмыльнулся Доггет.

На закате долгой жизни Дэн Доггет наткнулся на старое судно, пребывавшее в плачевном состоянии. Конечно, это была не огромная государственная барка – попроще, для ежедневных поездок расточительного монарха по своим прибрежным дворцам. При Елизавете, когда с деньгами стало туго, барку продержали без дела с десяток лет, пока не велели главному лодочнику продать. Опечаленный упадком судна, Доггет купил его сам, принес в сыновний сарай и, благо внук, маленький Джон Доггет, только-только родился, жизнерадостно заявил: «Это ему».