– До сих пор он не проявил такого желания. В любом случае мы слишком малы, чтобы о нас печься.

Оба помолчали.

– Есть граф Сент-Джеймс, – наконец произнес Юджин.

– Не могу, – поморщился Мередит. – Он и так сделал для меня слишком много. Да и сказал уже, что никогда не выкупит. Я не могу к нему обратиться, – вздохнул он.

– Тогда позвольте мне, – ответил Юджин.

«Старый дьявол, понятно, смылся из Лондона», – пробормотал Пенни вечером, сидя в летевшей стрелой карете.

Граф уехал в Брайтон. Пенни нанял почтовую карету и устремился на пятьдесят миль на юг к морскому курорту. Он мрачно хмыкнул – по крайней мере, выберется из тумана. Юджин прикинул, что если повезет, то доберется до места раньше, чем граф отойдет ко сну. Единственное, что немного смущало Пенни, было то, что он не успел переодеться, а человеком, у которого гостил в Брайтоне граф, был, как нарочно, король.

Шел одиннадцатый час, когда после долгих пререканий с привратниками, лакеями и важными персонами Юджин остался в роскошной приемной наедине с графом Сент-Джеймсом. Старик изрядно угостился шампанским, но впору было дивиться, как быстро сделался жестким его взгляд, стоило Юджину изложить причину своего приезда.

– Я же сказал, что не стану его выручать. Он это знает.

– Знает, милорд. Я упросил его отпустить меня к вам.

– Вас? – уставился на него Сент-Джеймс. – Вы клерк и приходите повидаться со мной? Сюда?

– Мистер Мередит доверяет мне в делах.

– Ну и выдержка у вас, – беззлобно заметил Сент-Джеймс.

– Выдержка – это все, что нужно банку, – быстро ответил Пенни, – если вы нас поддержите.

Старик помолчал. Затем неожиданно вперился взглядом в Пенни – острым, как у букмекера на бегах:

– Банк платежеспособен?

– Да, милорд.

Он смотрел графу прямо в глаза. И произнес это предельно убедительно, хотя и знал, что лжет. Но поступал так ради Мередита.

– Я дам ему десять тысяч под десять процентов, – коротко сказал Сент-Джеймс. – В Лондоне буду завтра. Этого хватит?

На рассвете Юджин Пенни сел в почтовую карету и к середине утра был в Сити. Туман развеялся. На улицах было людно. Когда он сообщал Мередиту новости, банкир был так расстроен, что только пожал ему руку. Но, обретя дар речи, объяснил:

– Боюсь, уже поздно… У нас осталось две тысячи. Уходило по одной в час. К полудню все закончится. Я спрашивал везде, но не нашел ни пенса. И я не могу взять и закрыться до обеда, пока не поступят деньги Сент-Джеймса, потому что после случится такой наплыв, что нас не спасут даже десять тысяч. Нам нужно хотя бы четыре часа. Что мне делать, черт побери?

И в этот момент Юджину пришла в голову поистине блестящая мысль.

– У вас осталось две тысячи? Быстро везите их в банк! Тележку возьмите! – выкрикнул он. – Вот что нужно сделать!

Спустя полчаса Мередит, теперь уже спокойный, как сфинкс, обратился к небольшой толпе, томившейся в конторе:

– Джентльмены, прошу извинить. Мы запросили в банке соверены, а нам прислали только мелочь. Но у нас ее много. Денег хватит всем. Прошу запастись терпением.

И два клерка за конторкой принялись медленно выдавать шиллинги, шестипенсовики, но в основном – пенни. Мелочь тщательно пересчитывали, и деньги уходили всего про триста фунтов в час, но поток не иссякал. Сам граф явился перед закрытием с десятью тысячами золотом и обнаружил, что остались самые паникеры, а прочие рассосались, гонимые откровенной скукой. С тех пор и многие годы после о «Мередитсе» в Сити говорили: «Платить-то они платят, но только пенсами».

Банковский кризис 1825 года не ограничился тем вторником. В среду многим стало хуже – слава богу, не Мередиту. К четвергу Английский банк отбросил всякие строгости и при поддержке кабинета в лице самого железного герцога Веллингтона уже выкупал все финансовые дома подряд.

В пятницу Английский банк лишился и слитка. А вечером он был спасен золотым вливанием, которое предпринял единственный способный на это в Англии, да и в мире, человек – Натан Ротшильд. Он был королем Сити.

Восьмая зима Люси выдалась тяжелой для семьи. Мать донимал лающий кашель, хотя она продолжала работать, а маленький Горацио и вовсе вызывал серьезные опасения. У него слабели ноги. К исходу года Люси иногда оставляла его дома и шла к Карпентеру одна. К весне ему как будто стало лучше, но девочка, ведя его за руку, порой замечала, что он беззвучно плачет.

Как-то теплым летним днем, когда вся семья немного окрепла, Люси удивленно приметила кряжистую фигуру Сайласа Доггета, который топал к их двери. Он, не спросясь, вошел, уселся за кухонный стол и мрачно прогудел: