Сам Уайтчепел значительно изменился. В начале восьмидесятых годов Восточную Европу потрясла серия страшных погромов, заставивших эмигрировать еврейское население. Многим удалось скрыться в Соединенных Штатах, но тысяч десять переехало в терпимую Британию, и немалая часть этих новых жителей, как многие приезжие до них, нашла приют в Ист-Энде по соседству с Лондонским портом.

Преображение было удивительным. Кто-то из англичан и ирландцев остался, другие потеснились, перебираясь в соседние районы по мере того, как евреи осваивали Уайтчепел улица за улицей. Переселенцы, как большинство беженцев, были очень бедны. Они странно одевались и изъяснялись на идише. «Они живут своим миром и никому не мешают», – одобрительно замечала Люси. Но все равно переехала с соседями в Степни. Покуда сын время от времени работал и иногда вспоминал, что незачем пропивать свое скудное жалованье, она устроилась на фабрику по производству прорезиненной ткани и всячески старалась выходить двоих внуков.

В одном отношении бедная женщина преуспела чуть больше. С семидесятого года школьное обучение стало обязательным, и даже в Ист-Энде каждый приход обзавелся какой-никакой школой. Правда, соблюсти этот закон на практике было невозможно. Частенько дети учились лишь от случая к случаю, а что до внука Тома, то она вообще опустила руки, когда ему исполнилось десять. «Кончишь, как твой папаша», – предупреждала она. «Хорошо бы», – небрежно отвечал тот, и Люси признала, что не в силах с ним справиться. Но его сестра Дженни была совершенно другой. К десяти годам она зарабатывала несколько пенсов, помогая учителю обучать детей грамоте. Люси молилась, теша себя надеждой, что из ее многолетней жертвы во имя беспутного сына получится что-то доброе. Дженни еще могла спастись.

Пять лет назад Люси пришлось уйти с работы – ноги стали слабыми. Но в лондонском Ист-Энде женщина могла заработать несколько пенсов и на дому, а самым верным, хотя и нуднейшим делом было изготовление спичечных коробков. Для этого хватало материалов, стола, клея и кисточки. Сырье ей давали, клей и кисточку пришлось покупать самой. Работа несложная. Спичечная фабрика «Брайант и Мэй» платила ей два пенса и полпенни за каждые двенадцать дюжин. Вкалывая по четырнадцать часов в сутки, Люси могла сделать семь таких партий; за девяностовосьмичасовую неделю она получала четыре фунта и десять шиллингов. Несколько дней в неделю ей помогала маленькая Дженни, так что хватало и на жилье, и на скромное пропитание. Но что будет с Дженни, когда Люси не станет?

Оглядываясь вокруг, она находила свое положение безрадостным. Сын пьянствовал. Юный Том связался с каким-то молодым хулиганьем из еврейской общины, и тамошние мальчишки, хотя и пили меньше, постоянно играли в азартные игры. «Ничем не лучше, опять же останется без гроша», – говаривала она Дженни. А в прошлом году Уайтчепел был потрясен жуткими злодеяниями Джека-потрошителя. До сих пор жертвами оказывались проститутки, но как не бояться за девочку, когда по округе шастают такие безумцы?

Люси тревожило и кое-что еще. Первым сигналом опасности в Ист-Энде стали прошлогодние протесты на фабрике «Брайант и Мэй», возглавленные энергичной чужачкой Анни Безант, которая подняла работниц на выступление против нищенской заработной платы. А в этом году произошли события более зловещие: еще одна женщина, по имени Элеонора Маркс, отца которой, Карла Маркса, считали революционным писателем из Уэст-Энда, помогла работникам газовой отрасли создать профсоюз, и вскоре в доках разразилась крупнейшая забастовка.

– Я не говорю, что они не правы, – сказала Люси, обращаясь к Дженни. Ей было отлично известно о заработках на спичечной фабрике, а сын нередко описывал ужасные сцены в доках, где временным работникам разрешалось драться за трудовые смены. – Только чем это закончится?

Какая бы участь ни ждала Ист-Энд, Люси хотела, пока жива, найти безопасную гавань для Дженни. Но как? Ист-Энд разбухал год от года, пополняясь все новыми иммигрантами. Деревни вроде Поплара полностью растворились в бескрайних унылых пустошах, вмещавших доки, заводы и длинные ряды убогих домов. Люси могла надеяться только на одно, и холодным декабрьским днем отправилась туда, куда не ходила больше тридцати лет.

Юридический мир не знал места достойнее, чем большая площадь близ Ченсери-лейн, известная как Линкольнс-Инн-Филдс. Ее край был украшен благородным старым особняком, оставшийся периметр занимали адвокатские и другие старинные конторы. В одном углу над красивой и мрачной лестницей, каким-то образом сообщавшей месту дух горделивой отстраненности, располагалась контора стряпчих «Одсток и Олдербери».

Поскольку Люси не бросила ребенка, то так и не побывала у адвокатов Сайласа. С учетом всех обстоятельств она и сыну не обмолвилась о Сайласе ни словом. Но не могла ничего поделать с собой и все надеялась, что тот поможет ей хотя бы на смертном одре. В конце концов, много ли у него было другой родни? Она наводила о нем справки, пока двенадцатью годами раньше не прочла в старой газете о его кончине. Люси написала адвокату; не получив ответа, послала новое письмо, спрашивая, не помянул ли ее родственник. На сей раз она получила резкий и лаконичный ответ: нет.

Люси не знала никого, способного дать ей желаемое: уютное место для Дженни как можно дальше от Ист-Энда – в приличном доме, где ее не обидят. Да и как знать, почему бы Дженни не получить крохотную толику огромного состояния Сайласа?

Таким образом, в десять утра она явилась в контору на Линкольнс-Инн, назвалась и спросила мистера Одстока.

Он протомил ее в ожидании два часа – суровый, седой и сутулый старик, который откровенно удивился при виде Люси, но также, вне всяких сомнений, прекрасно знал, кто она такая. Адвокат расспросил ее в своем маленьком кабинете, заставленном книгами, осторожно кивнул и, чуть подумав, изрек:

– Боюсь, мне нечем вам помочь. Мне неизвестны такие случаи, хотя я не сомневаюсь, что они встречаются.

– Значит, мой родственник вообще не обмолвился обо мне?

– Помимо первоначальных инструкций – ни разу.

– Но что стало со всем его богатством? – вдруг выпалила она.

– Как же? – Тот несколько растерялся. – Его дочери… – Видя, что Люси не понимает, он полностью замкнулся. – Боюсь, я ничего не могу для вас сделать, – сказал мистер Одсток, распахнул дверь и, прежде чем та осознала происходящее, выставил ее вон.