— Го-го-го! — вторил жиденьким голосом Веня, воинственно размахивая прутом. — Го-го-то, бутылку квасу!

Они все ближе и ближе подступали к толстой лиственнице, под которой стояла Тамара Бобылкова. Ей очень хотелось поиграть, побегать, ее глаза живо следили за товарищами. Но она стояла у дерева в своем белом костюмчике, в белых носочках и туфельках. Два шелковых бантика, вплетенных в косички, казались большими белыми бабочками, которые вот-вот вспорхнут и улетят. Тамара поминутно оглядывала себя, смахивала с жакетки пылинки и пушинки, поправляла косички. На ее круглом розовом личике было написано: «Не подходите, не троньте, не испачкайте».

— Ты, Веня, не дерзи! — кружась вокруг дерева, вопил Дима. — Смотри, папку с мамкой позову!

Ивовые прутья со свистом рассекали воздух. Тамара, негодующе фыркая, старалась укрыться за деревом, и все же гибкий кончик прута резанул ее по косичке.

— Хулиган! Оборванец! — выкрикнула, разозлившись, Тамара.

Димин прут прожужжал въедливо, звенькающе, как комарик. Наискось по белому Тамариному костюму легла полоска зеленоватой грязи.

Дима замахнулся еще, но кто-то, подойдя сзади, одним рывком выхватил прут у него из рук. Ему показа лось, что содрана кожа с ладони. Он обернулся, готовы к драке.

Вон кто — Володя Сухоребрий! Тощий, щуплый, а лезет. Обозлился, даже родинка над губой словно потемнела, а волосы, будто у ежа, поднялись.

— Ты что! — дуя на обожженную ладонь, наступал на него Дима. — Чего встреваешь?

— А ты не дерись. — Володя побледнел, но не двигался с места. — За что ты ее?

— И костюм испортил! — возмущалась пухлощекая Маша Хлуднева, пытаясь счистить грязь с Тамариного костюма. — Теперь что ей дома будет?

— Пусть не обзывается! — подал голосок Веня. — А костюм новый заведет, она богатая!

А Дима все напирал на Володю:

— Тебе каких шишек навешать — сосновых или кедровых? — подталкивал он Володю плечом, присматриваясь, как бы ловчее зацепить его.

— Попробуй! Шишкарь нашелся!

Володя повел острым плечом, быстро отступил и выставил перед собою полусогнутую левую руку.

А из плотного кольца школьников уже раздавались поощрительные возгласы:

— Покажи-ка ему. Голован!

— Не робей, Володька!

— Поскорее, а то звонок!

Они уже сцепились, когда раздвинув круг, рослый парень в суконной куртке легко разнял их и стал между ними, не переставая спокойно и вкусно жевать.

Ерема Любушкин очень вырос за лето, раздался в плечах. Рукава его курточки чуть прикрывали локти, и вообще курточка сильно стесняла его. Широкое лицо Еремы с маленьким прямым носом почернело от загара, руки — в мозолях, трещинах, засохших царапинах. Он чуть не все лето провел в тайге, за Амазарским хребтом, на рубке и сплавке леса, и пахло, казалось, от Любушкина сосновыми свежими плахами, березовой корой, смоляной кедровой шишкой.

— Хватит, в другой раз! — сказал Ерема Любушкин, перестав на секунду жевать и надувая щеку; лицо его сразу стало и важным и смешным.

— Тебе-то что! — обозлился Дима. — В другой раз я тебе наподдам!

— Мне?

— Ерема, не мешайся, — сказал Володя, — отойди-ка, отойди!

— А не отойду!

Кольцо школьников задвигалось, сместилось.

— Тонечка идет! — крикнула Лиза Родионова. — Ерема, перестань жевать серу!

Антонина Дмитриевна подошла своей летучей походкой. В руках у нее был серебряно блестевший спортивный четырехствольный свисток.

— Чего это вы p-распетушились? — сказала она с лепкой запинкой. — На кого же ты похож, Дима!

Неожиданным движением она сняла с Диминой головы картуз, пригладила торчащие во все стороны соломенные волосы, застегнула пуговицу ковбойки. Дима отстранился.

— Опоздали вот — Пуртов и Отмахов. И Анне Никитичне нагрубили. — Маша Хлуднева очутилась рядом с вожатой и заглядывала ей в лицо. — Еще драться вздумали!

— Опоздали! Разобраться надо! — В руках у Вени засиял на солнце толстый глянцевитый лист бумаги. — Это что?!

— Зачем же вы нагрубили новой учительнице? Эх, вы! — сказала Антонина Дмитриевна. — Отдали бы ей записку, и все!

— Как же! Вам велено отдать! Вот.

— Что ж, посмотрим, что у вас за оправдание!

Антонина Дмитриевна, кинув быстрый взгляд на мальчиков, развернула листок.

— Ой! — Она приложила руки к груди. Свежее, ясное лицо покрылось краской. Ветерок играл ниточкой-волоском, забежавшим на лоб. — Он сам… сам вам передал?

— А как же, — ответил Веня и, подумав, добавил: — Нас еще компотом угостили. Персики в сиропе.