Проводы на вокзале: мрачные шутки отца, горькие слезы матери — ведь она единственная у них! — и вот она здесь, на таежном прииске…

Нет, надо заняться делом.

Анна Никитична встала, застелила постель розовым узорчатым покрывалом, налила в таз холодной речной воды из бочки, долго, с удовольствием умывалась. Раскрыла шкаф. На деревянных и металлических плечиках пестрели платья — шелковые, шерстяные. Какое надеть? Наверно, в костюме у нее слишком строгий вид. Она выбрала светлое платье с кружевным воротником. Оно очень шло к ее голубым до прозрачности глазам и волнистым каштановым волосам. Анна Никитична подошла к окну. Пылающие сопки, высокие лиственницы. На изогнутой длинной ветке сидит красногрудый зяблик и вопросительно смотрит в окно круглым черничным глазом. Встрепенулся, смешно запрыгал по ветке, вспорхнул и помчался в золотую синь. Счастливый!

Она не слышала, как постучали в дверь. Когда обернулась, Тоня была уже в комнате. Серая шаль, завязанная крест-накрест, простенькая блуза, свежее, овеянное утренней прохладой лицо, в руках берестяная плетенка, прикрытая холщевым полотенцем, — крестьянка, и все.

Тоня же рассматривала комнату, в которой бывала прежде столько раз, и не узнавала ее. Когда здесь жил Алеша, комната одновременно напоминала и салон фотографа, и охотничий магазин, и краеведческий музей.

Кровать была застлана серым шерстяным одеялом. И вечно в дверях торчали двое-трое мальчишек…

«Милый друг Тонечка!..» Вот пришла, пришла к тебе, Алеша, а тебя нету. «Эшелон тронулся…» Сейчас бы постоять у окошка и поплакать.

— Давайте вместе завтракать, — сказала Тоня, встретив удивленный взгляд Анны Никитичны, — и пойдем на воскресник!

— А ведь я забыла, — призналась учительница и оглядела себя. — Даже не знаю, в чем идти. Не в этом же платье!

Она достала блюдца, чашки, ложечки, и девушки уселись друг против друга.

Помидоры были маленькие, неяркие. Анна Никитична вспомнила, как за обеденным столом отец торжественно разрезал выращенный им томат — чудовищно красный, величиной с небольшой арбуз; одного хватало на всю семью. Но все-таки и здесь растут помидоры и огурцы. Молоко было вкусное, холодное, ягода — упругая, кисловато-сладкая.

— Вы что-нибудь старенькое подыщите, потемнее, — советовала Тоня, держа обеими руками стакан с молоком. — Одним словом, что не жаль.

— А мне и этого не жаль. Зачем мне теперь мои наряды? Вот лопаты у меня нет, не догадалась из Ростова привезти.

— Еще что! — рассмеялась Тоня. — Мы у Алеши возьмем. У Алексея Яковлевича. Сейчас я сбегаю в сараюшку… А вы переодевайтесь.

Тоня вернулась не скоро. Анна Никитична стояла прошв зеркала и примеривала простенькое серое платье. Оно шло к ней. Девушки встретились глазами, и Тоня протянула учительнице тяжелую лопату на толстом сотовом черене:

— Управитесь?

Анна Никитична взвесила лопату в руках.

— Не беспокойтесь! — Она бросила быстрый взгляд на Тоню. — Вы… вы не жалеете, что устроили меня здесь?

— Нет, не жалею. Зачем же пустовать комнате? — Тоня отошла к столу, стала собирать свою посуду в лукошко. — Я оставлю у вас свое хозяйство, на обратном пути зайду… А вам комната нравится?

— Конечно. Здесь светло и просторно… Не знаю, кати Алексей Яковлевич. Должно быть, хороший. Зато уж класс его!

Анна Никитична покачала головой.

Тоня закрыла лукошко холщевым полотенцем.

— А что его класс? — Она настороженно глядела на учительницу арифметики. — Что? — повторила Тоня.

— Странный, непонятный… плохой!

— Почему же плохой? — Тоня резким движением двинула лукошко на середину стола. Банки и стаканы звякнули.

— Один этот Пуртов чего стоит! Никого не признает. И его кудрявый приятель. И еще мальчик, который все время жует… Невозможный класс!

Тоне представилась землянка, худое лицо Пуртовой, измученные, злые глаза.

— Неправда, хороший класс! — запальчиво ответила Тоня. — Я этот класс знаю. И у Алеши с ними получалось — я на уроках даже бывала. Как же это: был хороший и сразу испортился!

— Уж не знаю… А вы их не защищайте. Ах да, я ведь забыла, — с насмешкой сказала Анна Никитична, — вы их должны защищать!

— Какая же вы! — Тоня даже притопнула сапожком. — Я не потому, совсем не потому! Вы знаете, как они живут? Вот у Карякиной Любови Васильевны пятеро, они впроголодь живут. У Хлудневых корова перестала доиться. А у Пуртовых другое…

Она остановилась. Светлые глаза Анны Никитичны приняли скучающе-терпеливое выражение.

— Ах, Антонина Дмитриевна, ведь у всех так: или одно, или другое, или третье. И у меня и у вас. Впрочем, я все равно уеду, лишь бы война скорее окончилась!

Тоня была очень рассержена. Она бы, вероятно, схватила свое лукошко и ушла, если бы в дверь не постучали. Стучали кулаком — громко, увесисто. Половицы веранды поскрипывали за дверью.

Вошел человек невысокого роста, широкий, грузный, сразу занявший много места в небольшой комнате. Эту обширность вошедшему придавали и тяжелая походка, и красное квадратное лицо, и мешковато сидящий, потрепанный костюм, и плотное кольцо серо-седых волос вокруг лысины.