– Даже если другие люди, добрые священники, не видят в том никакого зла? – осведомился Крисп. – Или вы хотите сказать, что каждый, кто не согласен с вами, одним этим обречен на вечный лед?

– Так далеко я не могу зайти, – ответил Пирр, хотя, судя по его взгляду, именно так он и думал. – Принцип икономии применим к некоторым воззрениям, чья греховность не может быть доказана впрямую.

– Тогда, покуда мы воюем с Арвашем, применяйте этот принцип по возможности шире. Если бы вы не создавали себе врагов в клире, то нашли бы немало друзей, пресвятой отец. Но подумайте еще раз и ответьте мне: может ли принцип икономии оправдать деяния Арваша?

Снова Пирр честно подумал.

– Нет, – признал он без малейшего выражения. Несмотря на тщетные попытки сохранять лицо спокойным, патриарх все равно выглядел, как человек, которого обманули при игре в кости. Он чопорно поклонился. – Да будет так. Я буду применять указанный принцип по мере возможности широко, покуда этот Арваш угрожает спокойствию империи.

Пара придворных захлопала в ладоши, потрясенная, очевидно, тем, что Криспу удалось выбить из Пирра хоть какое-то соглашение.

Крисп тоже был потрясен собственным успехом, но виду не подал; он-то заметил, какими гладкими фразами патриарх урезал свои уступки.

– Превосходно, пресвятой отец, – сказал он. – Я знал, что могу положиться на вас.

Патриарх снова поклонился, еще более механически, и вознамерился было вновь упасть ниц, дабы покинуть потом Тронную палату, но Крисп жестом остановил его.

– Прежде чем вы уйдете, пресвятой отец, – произнес он, – еще один вопрос. Не подавал ли вам монах Гнатий прошения об освобождении из монастыря?

– Да, ваше величество, подавал, – сознался Пирр и неохотно добавил, – по всей форме. Но я, тем не менее, отверг его просьбу. Как бы он не обосновывал ее, истинная причина одна он стремится причинить стране и церкви еще больше зла.

– Вот и я так подумал, пресвятой отец.

Лицо Пирра дернулось, словно он хотел улыбнуться, но, как подобает аскету, ограничился коротким кивком. Он опустился ниц, поднялся и пятясь отошел от трона – повернуться к императору спиной значило бы нанести ему оскорбление. Как только патриарх удалился, прибежал слуга и вытер натекшую с рясы лужу.

С широкой благостной улыбкой Крисп оглядел Тронную палату.

Придворные не кричали: «Ты побдилъ еси, Крисп!», но он и так знал, что одержал победу.

Фостий перекатился со спины на животик, потом опять на спину. Он решил было повторить процедуру, но Крисп перехватил его, чтобы малыш не упал с кровати.

– Больше так не делай, – приказал император. – Ты ведь у нас слишком умный, чтобы стать крестьянином.

– Стать крестьянином? – переспросила удивленная Дара.

– Чтобы запомнить что-нибудь, крестьянин вбивает это себе в башку молотком, – пояснил Крисп.

Он поднял Фостия. Малыш тут же ухватился обеими ручонками за его бороду и дернул. «У!!», – выдавил Крисп и осторожно отцепил от себя сначала левую руку Фостия, потом правую – а потом снова левую. Отвязаться от малыша ему удалось только со второй попытки. Крисп уложил Фостия на кровать, и тот немедленно попытался с нее свалиться. Крисп снова поймал его.

– Я же велел тебе больше так не делать, – посетовал он. – Ну почему все дети такие непослушные?

– Ты с ним очень мягок, – заметила Дара. – Это хорошо, особенно… – Она прервалась.

– Не стоит лупить его, пока он не подрос достаточно, чтобы понять, в чем провинился.

Крисп намеренно не обратил внимания на прерванную фразу. Дара хотела сказать: «Особенно зная, что он может быть и не твоим сыном». Значит, она тоже не уверена. А Фостий, как нарочно, не походил ни на кого из возможных отцов.

Малыш попытался еще раз скатиться с постели и почти преуспел.

Крисп ухватил его за лодыжку и выволок обратно.

– И больше так не делай! – строго сказал он.

Фостий залился смехом. Ему казалось, что спасение – очень веселая игра.

– Я рада, что ты будешь с ним всю зиму. Когда ты все лето провел в походах, он успел тебя позабыть ко времени твоего возвращения.

– Знаю.

Часть разума Криспа стремилась держать Фостия рядом днями и ночами, не дать ребенку, да и самому Криспу ни малейшего сомнения в том, что они – отец и сын. А другая часть не хотела иметь с кукушонком ничего общего. И переносить это раздвоение становилось с каждым днем все труднее.