И она вдруг запела:

— Ой, девушки, если бы я получила награду…

— Что бы ты тогда сделала? — спрашивает Настечка.

— Что? Весь свет перецеловала бы и проплясала бы от Гринявки до самой столицы. Вот так! Вот так! — И она закружилась, отдаляясь от подруг. — Ой, девчата, остановите меня, а то я сама не остановлюсь! — кричала она, кружась все быстрее.

— А если я остановлю? — спросил Нестеренко, взяв ее за руку.

— Ой! — Катерина испуганно притихла. — Это вы?

— Как будто я! — Нестеренко покосился на себя. — Целуй же меня, ты ведь весь свет хотела расцеловать?

— Так это, товарищ агроном, когда я получу награду.

— Предсказываю тебе: получишь!

— Правда?

— Правда! Так что целуй… авансом!

— А аванс выдается после уборки. Это же все агрономы знают! — Катерина покраснела, засмеялась, кинулась к девушкам.

Метнув взор на подруг и уверившись, что они ничего не заметили, она облегченно перевела дух.

— Так что, девчата, бежим в школу?

— А урок выучила?

— Она уже всю книгу на память и без памяти знает: ведь сельскохозяйственной науке обучает сам товарищ агроном Нестеренко, — объясняет Настечка под смех подруг.

— Каков учитель, таковы и ученики, — отвечает Катерина и тоже смеется.

И вот гуцулки сидят в классе за партами. Перед ними раскрытые тетради, книги. На стенах плакаты по агротехнике, на столе пучки колосьев, кукурузные початки.

— Григорий Иванович, как же мне брать высокое обязательство?! — пожимая плечами, говорит Олена Побережник. — Откуда я знаю, какая придет весна или лето? А вдруг дождей не будет? А вдруг червяк нападет на кукурузу, да и съест все до последнего корешка?

— Ну, к чему, Олена, в добрый час о дурном вспоминать? Да пропади оно совсем! — поправляет Олену с соседней парты Ксеня Дзвиняч.

— А что мне, жалко его, что ли? Пусть себе пропадает, а только твердое слово я наперед не дам — не могу.

— Вы еще подумайте, Олена Романовна. А у вас какое обязательство по кукурузе, Катерина Юстиновна?

Девушка зарделась и доверчиво, с глубоким волнением посмотрела на агронома.

— Если плохая погода, то тридцать; если получше, то сорок; если хорошая — пятьдесят. А какая будет погода, Григорий Иванович?

— Хорошая, Катерина Юстиновна.

— Записывайте, Григорий Иванович, шестьдесят, как и Ксении Петровне.

— Ты, девчонка, спятила? — не выдержала Олена. — Кто ж наперед угадает, какая будет погода? Что, Григорий-то Иванович с богом на одном облаке сидел?

— Так, по-вашему, Григорий Иванович так себе, зря проходил в институте высокие науки? Такое говорите про товарища агронома — это просто… ой, ну, до того не то, что прямо ох!

— Ну, Григорий Иванович, хоть и не верю, что может столько уродиться на гуцульском поле, влепите там и мне целых двадцать и пять! — в сердцах выпалила Олена Побережник. — Не видать мне теперь покоя все лето!..

Гуцулки выходят из класса. К Дзвиняч, размахивая конвертом, подбежала дочка.

— Мамочка, вам письмо!

— От кого, Калинка?

— Угадайте!.. От Марии Васильевны, из России.

— Не забыла Мария Васильевна! — Ксеня прижала письмо к груди.

— Прочитайте, мамочка, а то я больше выдержать не могу.

— Девушки, завтра — не забудьте — золу собираем, — обращается Дзвиняч к своему звену.

— Не забудем, Ксения Петровна. Еще до завтрака заедем за вами.

Девушки с разговорами и песнями расходятся по голубым улицам села. Ксеня Дзвиняч, обняв дочку, медленно идет домой, и сменяющиеся мысли меняют по-девичьи непосредственное выражение лица ее.

По дороге, почему-то часто оглядываясь, шагают Настечка и Катерина.

От поникшей, занесенной снегом вербы отделился Иван Микитей.

— Настечка!

Девушка остановилась.

— Это ты, Иван?

— Кто же еще может так усердно подпирать дерево! — удивляется Катерина. — Не будь твоего Ивана, оно давно уж упало бы на дорогу.

— Надо же, Катеринка, следить за озеленением села. О том и агрономы говорят, — добродушно улыбается Иван, не сводя глаз со своей любушки.

— Я, пожалуй, отстану от вас! — Катерина стала как вкопанная посреди улицы.