— Не плачь, Калинка, — Ксеня погладила девочку по голове и с ненавистью взглянула на бандитов.

— Слышишь, падаль, изрезал бы тебя сегодня на мелкие куски, не будь глупого приказа. Велено, чтобы ты как первой записалась, так завтра же первой бы и выписалась. Нашлись такие, что пожалели твою кривую душу. Выпишешься?

— Не дождешься, убийца!

— Нет, дождусь! — Бундзяк рассвирепел, и на лице его выступили неровные пятна синей, нездоровой крови. — Ради жизни твоего ребенка выпишешься. Гей, клади ее голову на порог! — заорал он, криво глянув на Качмалу, и бандит кошачьим прыжком подскочил к женщине, вырвал у нее девочку и понес к порогу.

— Мамочка! Спасите меня, мамочка!

Ксеня, рыдая, бросилась за девочкой. Бундзяк ударил мать автоматом по голове, и она рухнула на пол, поднялась и снова осела.

— Руби! Вот топор! Чего застыл, как распятие на дороге?! — сверкнув глазами, крикнул Бундзяк Вацебе.

— Пане Бундзяк, я не могу… Это ведь ребенок… — Вацеба задрожал.

— Не можешь? Тогда и твоя макитра слетит! — У Бундзяка отвисла и перекосилась нижняя челюсть, и он нагнулся за топором. Но тут же, как ужаленный, отпрянул от скамьи. — Это что?

Во дворе ударил выстрел. Неподалеку по обнаженному стволу дерева скользнуло синее лезвие фонаря. У окна заверещал перепуганный голос одного из бандитов:

— Пане отаман! Милиция! Милиция!

Бундзяк, оглянувшись, заметался по хате, подскочил к противоположной стене, высадил ударом автомата раму и боком вывалился в огород.

— Калина, Калинка! — Ксеня подползла на коленях к девочке.

— Мамочка… — проговорила та, раскрывая глаза.

— Ксения Петровна, вы живы?

В хату вбегают Борис Дубенко и Богдан Гомин. Убедившись, что бандитов здесь нет, они выскакивают на улицу.

— Успели! — кричит, переступая порог, Микола Сенчук и, отирая вспотевший лоб, облегченно вздыхает. — Калинка, дитятко мое!

Он приласкал девочку, и она, склонив голову, попросила:

— Микола Панасович, возьмите меня на руки.

Мужчина и женщина переглянулись, подумали об одном, вздохнули.

Сенчук бережно, как своего Марка, взял девочку на руки, а Ксения Петровна отвернулась, чтобы скрыть женскую печаль.

Калина незаметно уснула на руках у Сенчука, но он все не решался отнести ее на кровать.

На улице по мерзлой земле гулко зазвучали шаги, отчетливо донеслись слова Бориса Дубенка:

— Стрельнул я в Бундзяка, а он в меня… Пули, должно быть, ударились одна о другую и разлетелись в разные стороны. Бывает…

За окном раздался смех. Наконец все затихло.

— Ксеня! — окликнул Сенчук.

Она выпрямилась, молча подошла к нему.

— Что, Микола, взять Калинку?

— Пускай спит, раз не поспала на отцовских коленях… А у меня и до сих пор перед глазами твой Юра. Как он за тот проклятый океан отправлялся… Знаешь, Ксеня, о чем я хочу с тобой поговорить? — Он поднялся, следя за каждым движением ее грустного лица.

— Знаю, Микола, — ответила она, глядя на него открытым взором. — Я еще у русских братьев думала об этом. А когда увидела людей и Леся возле памятника… с тех пор не разлучаюсь со своей мечтой. Только что ж делать, малограмотна я, темна…

— Не говори, Ксеня, не говори так. Ты, может, яснее видишь, чем другой образованный. Сердце у тебя чистое…

— Спасибо, Микола… Иди уже, дорогой, домой, хочу одна собраться с мыслями.

И когда за Сенчуком, поскрипывая, затворилась дверь, когда затихли во дворе его шаги, к Ксене стали сходиться прожитые годы. Трудные они были, узловатые, как натруженные батрацкие руки. Всю жизнь она выращивала для кого-то хлеб, а сама сидела голодная. Но и в этой жизни уместились короткие вечера любви, и минуты материнской радости, и надежды… Надежды… Теперь их было много, как никогда, они оттесняли скорбь пережитого, и верилось, что придет все то, что еще недавно казалось подкошенным прожитыми годами.

Взволнованная, она подошла к Калине, поцеловала ее в порозовевшие от сна щеки. Дочка проснулась, и мать стала помогать ей одеваться.

— Куда мы пойдем, мамочка?

— К Михайлу Гнатовичу.

— К дяде Михайлу?

— К нему. Боюсь оставлять тебя дома одну.

— И я боюсь.

Ксеня накинула на плечи дочке платок и вышла во двор.

Уходила ночь, в темноте шуршал снег, и поскрипывали подмороженные деревья. Метелица успела уже заровнять все дороги, но идти было так хорошо, словно поля покрылись не снегом, а прекраснейшими цветами на земле.

Вот уже завиднелись очертания города, вот и знакомые улицы, ведущие к райкому.

Она постучала в дверь, но стук собственного сердца не дал ей расслышать ответ.

Михайло Гнатович вышел из-за стола навстречу Ксене Дзвиняч. Она вся в снегу.

— Доброго здоровья, Ксения Петровна! Раненько вы.

— Дорогу замело. Снегами шли. Напрямик.

— Напрямик лучше, — Чернега едва заметно улыбнулся.

Женщина скорее чувством, чем разумом, постигла, что хотел сказать Чернега.