— Мало я их выкинул! Весь кулацкий скулеж похоронил, как бешеного пса. Доберусь и до остатков! — горячо заявил гуцул, и никто уже не засмеялся.

На дворе потемнело. С гор налетела стайка туч, они сбились в кучку, сами не зная, что им делать. Помогло солнце — пронзило их толщу лучами, тряхнуло темную кипень, и она пролилась золотым дождем, открыв глубину небес.

— Какие же у нас трудности? — допытывался Стецюк.

— Скотина непородистая у нас.

— Зато свиньи растут, как коровы.

И вот уже будничные заботы перемешиваются с праздничными надеждами, и взор Стецюка тянется не только к осени, а значительно дальше. Нет, в самом деле хорошо, что рядом есть Микола.

Незаметно подкрался вечер, рассевая росы и звезды. Сенчук стал собираться домой.

— Погоди, Микола, выгляну на всякий случай, что делается на дворе.

Дмитро вышел из хаты, внимательно огляделся вокруг и стал спускаться лугом на дорогу.

И тут на него налетели запыхавшиеся бандеровцы.

— Сенчук у тебя?! — спросил Бундзяк, вплотную подойдя к Стецюку. От Бундзяка несло застарелым потом и водочным перегаром.

— А чего ему у меня сидеть? Что у него, в колхозе дел мало?

— И ты уже, падаль, врать научился! — Бундзяк с размаху ударил гуцула по зубам, и рот Стецюка окрасился кровью. — Теперь скажешь, где Сенчук?

Стецюк с тоской посмотрел по сторонам и, потупясь, едва зашевелил искалеченными губами:

— Скажу. Беру грех на свою душу.

— Так говори проворнее! — дернул его Наремба. — Говори, пока мозги в голове целы. Или хочешь, чтоб я их собакам скормил?

Гуцул нахмурился и смело посмотрел на бандита.

— На что ж тебе, Пилип, кормить собак моими мозгами? Собаки-то и без того умнее тебя!

— Убью! — зашипел бандит, поднимая карабин.

— Постой, некогда, — оттащил его Бундзяк. — Дмитро, где Сенчук?

Гуцул вздохнул, вытер кровь ладонью, нагнулся к Бундзяку и зашептал:

— Прошу вас, только никому не говорите… Весь день Сенчук просидел у меня, обедал, агитировал, а теперь пошел агитировать деда Олексу.

— И давно ушел?

— Да нет, недавно. В лесу и нагоните.

— Наконец Сенчук не убежит от нас!

Бандиты, как тени, скользнули в овраг.

Стецюк приложил к губам рукав, промакнул кровь и поплелся в хату.

— Дмитро, что с тобой? — встал ему навстречу Сенчук.

— Ничего, Микола, — спокойно ответил он, и внезапно его сухое лицо озарилось спокойной улыбкой. — Хорошо и то, Микола, что возле тебя есть Дмитро, который не теряет головы.

Берегом Черемоша возвращаются с сенокоса колхозники. На девичьих косах пламенеют венки, у парней крысани украшены луговыми цветами.

Юрий Заринчук, углядев на ручейке Олену, смеясь, обращается к Лесю:

— Видите, Олена никак не может дождаться вас.

— И я ее, — кивает Лесь. — Ты, Олена, не меня ли на бережку высматриваешь?

— Постыдился бы ребячиться… Лесь, что я хочу тебе сказать, — и она тянет мужа за рукав.

— Ты куда ведешь? — Лесь смущенно озирается. — Люди засмеют.

— А ты сам не засмеешься?.. Лесь… Ой, сердце вот-вот вырвется из груди. — Она смотрит на мужа счастливыми глазами. — Лесь, я почуяла…

— Правда, Оленка!?

— Правда, правда, муженек.

— Почуяла? — растерянно переспросил он. — Оленка! И мальчик?

И жена с великодушной снисходительностью ответила:

— Кажется, сынок, тракторист…

И прильнула к мужу, как в давние вечера. А он с немой благодарностью поцеловал жену в полузакрытые глаза и, охваченный надеждами на будущее и воспоминаниями о былом, бережно повел ее под кудрявые, постаревшие без них деревья, где рождалась их любовь.

— Оленка, мне верится и не верится, — Лесь остановился и снова поцеловал жену, чувствуя, как падают им на руки капельки росы с молодых колосьев.

— И мне порой не верится. Верно, так всегда: долго-долго надеешься, а потом приходит… — глаза у Олены заблестели.

А вокруг колышутся и колышутся нивы, словно разнося по всей земле весть о рождении простой человеческой радости.

И вдруг чуткое ухо матери уловило в этом спокойном шелесте чуждые звуки, — казалось, шуршит какой-то осторожно катящийся клубок.

— Лесь, кто-то ползет в хлебах.

— Это, должно быть, еж, — ответил Лесь, не прислушиваясь, погруженный в мысли о сыне.