Солнце примостилось на самой полонине, и в его лучах пролетает с печальным курлыканием журавлиный клин. По горным тропам, по оврагам плывут и плывут отары овец, стада коров, и мелодичные колокольчики оповещают Верховину и низ, что на полонине уже первый снежок вышивает крестиками прошвы троп. А в долинах еще колышется красочным маревом теплынь; еще обманутые пчелы падают на красные яблоки ионатанки [25] , принимая их за цветы; еще возле сушилки медвяно пахнет табак в папушах, а по берегам прудов в сетях вздыхают солнечные слитки рыбин.

Того и гляди, пруды дадут по рыбине на трудодень, и это, ей-богу, недурно! — Юрий Заринчук любовно взвешивает на ладони широкого карпа, и рыбина больше радует его, чем золотой самородок.

— Так и я первые кирпичины взвешивал, — улыбается Савва Сайнюк. — Сам знаешь — глина, обожженная глина, а любуешься ею, как самоцветом. Вот житье!

— Житье! — соглашается Заринчук. — Какой же урожай у Мариечки?

— Небывалый! Плывут и плывут возы. А початки с мою руку. Так и смеются, желтозубые, любо глядеть.

Сперва из хаты выскакивает поросенок, за ним, размахивая скалкой, разъяренная Василина.

— Чтоб ты сдох! — Женщина колотит поросенка, и визг разносится по всему двору.

С улицы весело входят Юстин и Катерина.

— Опять молотьба?

— Вам смех, а мне горькие слезы. — Василина чуть не плачет. — Приготовила маку на базар, а это несчастье проклятое опрокинуло всю кадушку с маком в бадью, чтоб ему подавиться, чтоб ему околеть до вечера…

— Испортил всю коммерцию? — смеется Юстин.

— Молчи, а то и тебя скалкой огрею!

— Из меня все равно маку не выколотишь!

И чем раскатистее хохочет Юстин, тем больше сердится Василина. Наконец, плюнув, она швырнула скалку на поленницу дров, подошла к воротам и выглянула на улицу. Юстин и Катерина окрылись в дверях хаты.

— Опять поругались? — любезно осведомляется через плетень Палайдиха.

— Лучше бы уж ругались, а то смехом досаждают больше, чем руганью. Это что за подводы завернули сюда?

— Опять, наверно, колхозное на мельницу везут.

— Все на мельницу да на мельницу. А нам хоть бы пудик подбросили.

— Подбросят… на том свете угольков.

— Как здоровье, тетка Василина? — весело приветствует ее с воза молодой ездовой.

— Совсем бы хорошо, ежели бы ты мне, Михайлик, сбросил с воза хоть пуд зерна.

— А что ж, можно.

— Э?

— В самом деле.

Василина беспокойно огляделась вокруг.

— А никто не узнает?

— Никто. Ребята не скажут, — он оглянулся на усмехающихся возчиков. — Вот только бы Палайдиха не раззвонила на все село.

— Она словечка не проронит… Так что вы мне даете? — И Василина, еще не доверяя, подошла к возу.

— Что? Ну хоть бы вот этот мешок.

— Целый мешок?

— А чего ж делить его. Донесете?

— Отчего ж нет!

— Я знаю — вы не раз по врачебным кабинетам ходили.

— И они мне, милый, так пособили, что я теперь могучая, как гром на полонине.

— Ну, раз так — несите.

Василина, согнувшись, подхватывает на плечи мешок и, как молодая, бегом несется в чулан под одобрительный хохот возчиков и Юстина с Катериной, которые, стоя на пороге, наблюдают всю сцену.

— Михайлик, а может, ты и мне мешочек скинешь? — подходя к возу, просит Палайдиха.

— Нет, не скину.

— Что же я, хуже Василины? — Палайдиха багровеет от гнева, не замечая, что соседка уже возвращается к воротам с пустым мешком.

— Что ж, и хуже!

— Хуже? А вот я побегу к Сенчуку и все ему расскажу! Слышишь?

— Бегите хоть в тартарары!..

— Будешь ты меня помнить! — Палайдиха кинулась прочь, а Михайлик широко растворил ворота, и воз въехал во двор Рымаря.

— Михайлик, ты что делаешь? Люди же увидят… Михайлик! — закричала, оторопев, Василина.

— И пускай все видят! Это мы вашей семье трудодни привезли! Ешьте на здоровье!

Женщина окаменела от неожиданности. Вокруг поднялся хохот.

— Что ж это делается? — наконец вырвалось из груди Василины.

— То делается, что я тебе во все агитмассовые вечера до первых петухов втолковывал. Поняла теперь, что такое советская власть? — гордо объясняет Юстин, наконец победивший жену в нелегкой дискуссии.