— И верно, во-время!

Бандит нажал на спуск, но выстрела не последовало.

И вдруг Бундзяку точно переломило хребет — согнувшись, он дернул за поводья и, колотя коня прикладом автомата, погнал его вверх.

— Не уйдешь, пане податковый экзекутор! Теперь не ты, а я караю.

Конь, вытягиваясь в бешеном галопе, птицей летит по извилистой горной дороге. Все сильнее звенят копыта, высекая гроздья искр, все уменьшается между всадниками зубчатая гребенка теней. Бундзяк, взвизгнув, полуобернулся, рука его с зажатым «вальтером» твердо, почти в одну точку, выпустила всю обойму.

Под Василем зашатался конь, и над его гривой яростно замелькали огоньки.

— Ой, спасите! — простуженно завопил Бундзяк.

Он резко покачнулся, сближаясь со своей тенью, но сразу же выровнялся, со страхом притронулся к раненому боку, выхватил из-за пояса топорик и принялся колотить им коня.

Заслышав выстрелы и крик Бундзяка, бандиты повернули коней и, пригибаясь к гривам, во весь дух помчались в горы. В узорах теней задымилась лунная пороша, замерцали синие стены деревьев, словно размытые игрой лучей.

— Я же говорил — милиция! Говорил же! — губы Палайды кривятся, и он плетью выбивает из лошади последние силы.

— Сколько твердили — не дразни фортуну, если она повернулась к тебе спиной… Но, но! Чтоб тебе до утра сдохнуть…

— Не бойся, сдохнет, — угрюмо пообещал Качмала.

— А Бундзяк словно и не замечал, что с каждым днем труднее выползать из подполья. Вот и доигрался.

— Может, удовлетворятся паном атаманом, не погонятся за нами, — проговорил Качмала, безуспешно силясь перегнать Палайду.

— Хорошо бы! — вздыхает тот, подбирая новые слова; ему хочется говорить, не переставая; страх раздирает когтями грудь, расслабляет тело, даже дышать становится трудно. — Но! Чтоб тебе еще жеребенком сдохнуть… Ой, что это?!

На крохотной прогалинке что-то зашевелилось, и он метнулся назад, так осадив коня, что едва не вылетел на дорогу.

— Полоумный! — выругался Качмала. — Это же высокие пни.

Верно, как он мог забыть? Тьфу! От пота даже одежда взмокла… Свой и конский пот въедается в липкую кожу, резкий дух его бьет в раздутые ноздри.

— А может, возьмем пониже, тропой?

— Тьфу на твою голову! — возмущается Качмала. — Бубнишь, словно перед несчастьем.

— Хоть ты не каркай!

Палайда подъезжает к прогалинке и только тут замечает, что конь под ним шатается, а с разодранных лошадиных губ срываются клочья кровавой пены. Соскочить бы на землю, дать лошади отдых, но затекшие ноги словно вросли в мокрую шерсть.

Страх Палайды передается и Качмале. Задевая плечом за пихты, он внимательно смотрит вдаль, морщит лоб, и при взгляде на неживой блеск его глаз Палайда морщится. Он давно знает, что это приземистое тело, начиненное дурной болезнью, близко к распаду, но пусть оно уцелеет в нынешнюю страшную ночь.

— Может, и в самом деле повернуть на тропу? — задумчиво спрашивает Качмала.

— Тогда мы до утра не доберемся в убежище, — отвечает Палайда, в котором просыпается новое подозрение.

Качмала, презрительно смерив его неживым взглядом, плюет в кусты и бьет коня.

На прогалинке вспыхнули и погасли росы, словно развешанные гроздьями на ветвях. Впереди снова зашевелились какие-то тени.

— Ой, что это? — вырвалось теперь уже у Качмалы. Он поднял коня на дыбы, защищая себя от смерти его грудью.

Палайда почти машинально выпустил автоматную очередь и повернул в лес. Сзади что-то хлопнулось на землю, и под треск выстрелов мимо пронесся конь Качмалы. Он казался гигантом, чуть ли не вровень с вершинами пихт.

Качмала опередил Палайду. Перекрестившись, он наобум прыгнул с коня в обрывистый яр и камнем покатился в лес.

— Руки вверх! — с криком устремился за ним Борис Дубенко.

У Палайды механически поднялись руки, словно он вытянул их из плеч. Милиционеры стащили бандита с лошади, а Борис устремился за Качмалой.

— Стой, гад!

— Стою, только не стреляйте! — Качмала остановился, поднял было руки и вдруг молниеносно пустил в Дубенка очередь.

Но Борис во-время пригнулся, прыгнул и сильным ударом выбил у бандита из рук оружие.

— Ну, поднимешь теперь лапы?

— Не хочу, товарищ милиционер.

— Смерти захотел?

— А мне все равно умирать, — Качмала рванул ворот на груди, ткнул пальцами в свои язвы.

Горы, леса, небо — все вокруг срывается в какие-то невидимые пропасти. Как страшно уменьшается, ускользает мир! А мысли застывают, словно шевелятся не в мозгу, а в крутом тесте.