— Да. — По взгляду Бальзамона можно было предлоложить, каков ход его мыслей: не исключено, что у этого незадачливого студента имеются неплохие задатки и из него еще выйдет толк, если, конечно, он постарается.
– Гражданская война ослабила границы, и кочевники хлынули в бреши, как муравьи. За каких-нибудь девять лет они разрушили плоды терпеливого трехвекового труда, уничтожили целую цивилизацию. Как и многие другие города, Скопензана пала. В какой-то степени Авшару повезло. Он уцелел. Он добрался до реки Алгос и пошел вниз по течению, до самого моря. В конце концов он возвратился в столицу. Но ужас увиденного и пережитого во время войны искалечил его дух, исказил мысли, направил по иному пути.

Трибун вспомнил слова Авшара, произнесенные в тот страшный день в тронном зале Машиза.

— И тогда он отвернулся от Фоса и обратился к Скотосу, не так ли?

«Оценка» экзаменуемого стала еще выше, судя по довольному взгляду Патриарха.

— Именно, — подтвердил Бальзамон. — Он решил, что у Добра больше нет никакой силы в мире, где существует такое страшное зло, и что темный бог является единственным, истинным повелителем нашего мира. Когда Авшар добрался до столицы, он уже знал, что его прямой обязанностью будет обращение в свою черную веру всей священнической иерархии.

Даже в своем последовательном фанатизме Авшар был истинным видессианином, подумал Скавр. Но сказал трибун следующее:

— Чрезвычайно глупые и очень опасные воззрения! Если твой дом сгорел, неужели после этого нужно прожить остаток своих дней в кустах? Куда разумнее восстановить все, что можно, и продолжать нормальную жизнь.

— Так говоришь ты, так утверждаю и я. Но культ Скотоса — это как отравленное вино, сладкое, пока не увидишь дно. Видишь ли, если не существует Добра, то не существует и сознания вины. Почему бы не убить мужчину, не изнасиловать женщину, не ограбить дом?

Безнаказанность и вседозволенность — это и вправду крепкое вино. В своем роде это напомнило Марку вакхические оргии в Риме, запрещенные Сенатом за столетие до его рождения. Но даже в самых своих диких проявлениях вакхические ритуалы были временным освобождением от реального мира с его жесткими законами. Авшар же собирался сделать беззаконие основой вселенной.

— Неужели люди не осознали этого? — спросил трибун, закончив рассказ об оргиях. — Ведь если не будет законов, традиций и обычаев, каждый человек попадет в зависимость от милости самого сильного и самого жестокого.

— Именно так объявил Синод, который осудил Авшара, — кивнул Бальзамон. — Я читал заключения Синода. Это были самые страшные слова, какие мне когда-либо приходилось читать. Даже предавшись злому богу, Авшар оставался ослепительным и жутким, как молния. Его доводы и аргументы до сих пор живы — на пергаменте. В них звучит страшная убежденность, от которой и сегодня стынет кровь в жилах. И если, — задумчиво проговорил Патриарх, — в поклонении злу и темноте он нашел возможность победить даже само Время, если он сумел дожить до сегодняшних дней, если он и сейчас пытается повергнуть Империю на колени — страну, которая сперва оценила его способности и знания, а потом осудила его…

— Не повергнуть на колени, а победить, завоевать и править ею, как ему захочется, — перебил Скавр.

— Это еще хуже. Но теперь многое из того, что случилось за долгие столетия, прояснилось и стало куда более осмысленным. Например, странное, варварское, почти звериное поведение халогаев, которые пересекли Астрис во время правления Анфимия Третьего пятьсот лет назад. В немалой степени их удачный поход объясняется дряхлостью Анфимия, однако затем, тремя годами позднее, на престол сел Крисп…

— Боюсь, все эти имена мне неизвестны, — сказал Марк. Это признание опечалило его. Даже после стольких лет жизни в Видессе он все еще был так невежествен во многом, что касалось Империи и ее древней истории!

Марк хотел добавить что-то еще, но Бальзамон больше не — замечал его. Глаза Патриарха затуманились. Казалось, старик вперился взором куда-то вдаль и не может отвести взгляда.

Скавр однажды уже видел это выражение на лице Патриарха, и волосы на голове трибуна встали дыбом, а по коже побежали мурашки. Страшные пророческие видения были для Бальзамона ловушкой. Наконец Патриарх очнулся от своего жуткого сна.

— Все то же, то же, — проговорил он с мукой в глухом голосе. — Все то же самое. Все повторяется.

Он произнес эти слова несколько раз, прежде чем окончательно пришел в себя. Марк не посмел спросить Патриарха, что именно тот увидел. Трибун ушел так тихо и незаметно, как только мог.

День выдался теплый, но на протяжении всего пути в лагерь легионеров Марка пробирала ледяная дрожь. Он слишком хорошо помнил, что сказала Алипия о видениях Патриарха: на Бальзамоне лежало проклятие видеть только гибель. Теперь же, когда расстояние между Авшаром и Видессом таяло с каждым днем, трибуну становилось страшно при одной только мысли о том, что он знает, из какой бездны явился колдун.